Смятение чувств - Стефан Цвейг

обратиться, лишь бы аристократок из себя корчить… Аристократки! Тоже мне!.. А меня высмеивают, когда я всю эту их знатность на себя напускать не хочу, когда от этого их «достойного общества» сбегаю, когда им рассказываю, как моя мать, царство ей небесное, дом вела – скромно, порядочно, все только для отца и нас, детишек… Их послушать – так я «старомодный» получаюсь. «Ты, папочка, у нас старомодный», так она надо мной подтрунивает. Что ж, пусть, старомодный, да… Зато она теперь по ночам к мужчинам в чужие постели прыгает, мое единственное дитя… Позор, позор-то какой!»

И до того невыносима была старику эта мука, так тяжко он вздыхал и постанывал, что его жена наконец проснулась.

– Что с тобой? – сонным голосом спросила она.

Старик не ответил, он замер, затаив дыхание. Так и пролежал до утра, один в черном гробу своей муки, и мрачные мысли снедали его, словно черви.

К завтраку он вышел первым. Вздыхая, сел за стол, кусок не шел в горло.

«Опять один, – думал он, – вечно один! Спозаранок в контору ухожу, они еще, конечно же, почивают, отсыпаются после танцулек своих и театров. Вечером возвращаюсь, их уже нет как нет, развлекаются, на вечеринках в «достойном обществе», я им там не нужен… А все деньги, деньги проклятые, они их испортили… испортили и от меня оттолкнули… Я-то, дурак, только и знай барыши выколачивать, все больше, больше, а получается, себя же грабил, сам себя до нитки обобрал, а их испортил… пятьдесят лет понапрасну надрывался, как каторжный, ни дня передышки себе не давал, а теперь вот один-одинешенек…»

Он начал терять терпение. «Почему она не идет… Я должен поговорить с ней, сказать все… нам надо уезжать отсюда, немедленно… почему она не идет… Утомилась, видите ли, спит себе спокойным сном как ни в чем не бывало, а у меня тут сердце разрывается, жду их, дурак дураком… Пока ее мать часами прихорашивается, перышки чистит, ванна, маникюр, парикмахер, раньше одиннадцати не спустится… Что ж тогда удивляться? Разве выйдет из ребенка что-нибудь путное? А все деньги, деньги проклятые…»

За спиной прошелестели легкие шаги.

– Доброе утро, папочка, хорошо спал?

Слабое дуновение сбоку, и вот уже мимолетный поцелуй, едва ощутимый сквозь гулкое биение крови, коснулся его виска. Он невольно отпрянул, его передернуло от приторного запаха духов Коти. А еще от…

– Что с тобой, папочка? Опять не в духе? Официант, кофе и хэм энд эггс… Неважно спал или плохие новости?

Старик сдержался. Понурив голову, не решаясь поднять глаза, он молчал. Видел только ее руки на скатерти, такие любимые руки: холеные, поблескивая маникюром, они, словно заигравшиеся борзые, летают над белоснежным полем стола. Он не мог унять дрожь. Взгляд его робко скользнул по тонким, почти детским запястьям, не решаясь подняться выше, до стройных девичьих плеч… Эти милые руки, давно ли… – когда же это было? – давно ли они каждый вечер так нежно обнимали его, когда она прощалась с ним перед сном… Он видел красивые округлости грудей, что так безмятежно и ровно вздымаются под новым свитером… «Голая… голая… валялась с каким-то мужчиной, – думал он в ярости. – А тот все это лапал, тискал, гладил, лизал, пользовался… деточка моя… кровиночка… Ах ты, подонок, о господи!»

И снова у него вырвался невольный стон.

– Что с тобой, папочка? – с преувеличенной заботливостью спросила она.

«Со мной что? – вскипело в груди. – У меня дочь потаскуха и нет мужества ей об этом сказать!»

– Ничего, ничего, – невнятно пробормотал он, поспешно хватая газету, лишь бы отгородиться от ее вопрошающего взгляда, встретиться с которым, он чувствовал, у него уже не хватает решимости. Руки его дрожали. «Сейчас надо ей все сказать, сейчас, пока мы одни», – мучительно свербело в голове. Но голос не желал его слушаться, даже поднять глаза не было сил.

И тогда вдруг, резко оттолкнув стул, он встал и неуклюжей, торопливой поступью направился к выходу в сад: по щеке его, он чувствовал, горячей тяжелой каплей сползает слеза. А уж этого ей никак нельзя видеть.

Чудной коротконогий старик расхаживал по саду, то и дело останавливаясь и подолгу глядя на озеро. Хотя сдерживаемые слезы затуманивали взгляд, он не мог не замечать красот окружающего пейзажа: за серебристыми бликами водной глади плавно перекатываются зеленые волны холмов, исчерканные черной штриховкой кипарисов, а за ними, уже круче, вздымаются горы, строго, но без тени надменности смотрясь в зыбкое зеркало озера – вот так же суровые отцы наблюдают за беззаботными играми любимых чад. С какой ласковой щедростью раскрывается перед ним цветущая природа, как манит она, как взывает к добру и счастью в каждой душе, как одаривает все и вся вечной, богоданной улыбкой юга!

«Счастье! – Старик понуро покачал тяжелой от дум головой. – Да, здесь впору, здесь можно быть счастливым. Раз в жизни, всего лишь разочек и я хотел себе это позволить, хотел почувствовать, каково это – жить припеваючи, без забот, без хлопот, один лишь раз после пятидесяти лет писанины и подсчетов, препирательств за каждый грош, хитростей мелочных сделок, – хотя бы однажды вкусить пару деньков блаженного отдыха… один-единственный раз, один-единственный, прежде чем меня закопают… шестьдесят пять лет, бог мой, в такие годы смерть уже запустила в тебя свои когти, и тут не спасут ни деньги, ни врачи… Вот мне и захотелось напоследок хоть миг передышки, разок в жизни хоть что-то для себя… Но не зря мой отец, царство ему небесное, говаривал: «Удовольствия – это не про нашу честь, наше дело – гнуть горб до гробовой доски». Еще вчера, только вчера я думал – ну вот, теперь и я могу себя побаловать… еще вчера я, можно сказать, был почти счастлив, любовался на свою пригожую дочурку, радовался ее радостям… и тут же меня Бог наказал, тут же все у меня отнял… Потому что теперь-то всему конец, навсегда… Теперь я с родной дочерью поговорить не могу… В глаза ей посмотреть не могу, до того мне стыдно… Теперь все время только об этом и буду думать, и дома, и в конторе, и бессонной ночью: где-то она сейчас, где была днем, чем занималась? Теперь никогда уже мне домой спокойно не прийти, так и вижу, как она сразу вскакивает, мне навстречу бежит, а у меня прямо сердце заходится, когда я на нее, такую юную, такую красавицу, гляжу… Теперь, когда она меня целует, я только об одном буду думать: кто вчера этими ее губками услаждался… И вечно