Смятение чувств - Стефан Цвейг

И вдруг этот голос разом умолк, и только тьма повисла между нами. Я чувствовал – он близко. Только руку протяни – и дотронешься. И мне страстно хотелось утешить его, смягчить его страдание.

Но тут что-то шелохнулось. Вспыхнул свет. Устало, измученно, по-стариковски поднялась с кресла сутулая фигура – медленным шагом ко мне приближался немощный, изможденный старик.

– Прощай, Роланд… И больше ни слова между нами… Хорошо, что ты сегодня пришел… И хорошо для нас обоих, что ты сегодня уезжаешь… Прощай… Позволь только… я поцелую тебя на прощанье.

Какая-то сила сама бросила меня ему навстречу. Обычно пригашенный, затуманенный дымкой огонь в его глазах пылал сейчас открыто и жарко, неистовым пламенем. Он привлек меня к себе, его губы жадно впились в мои, порывисто, нервно он стиснул меня в объятиях.

То был поцелуй, какого не дарила мне ни одна женщина, – неистовый, горький, полный отчаяния, как предсмертный крик. Трепетная дрожь его тела передалась и мне. Я содрогался от этого чуждого, страшного, двойственного ощущения – желания ввериться ему всей душой и невольной боязни, даже инстинктивного отвращения при столь плотском соприкосновении с телом мужчины – странное смятение чувств владело мною, растянув эти сжатые секунды до тягостной, умопомрачительной бесконечности.

Он выпустил меня – резко, рывком, будто собственное тело разрывая надвое, – через силу отвернулся и упал в кресло, спиной ко мне – и так застыл, долго, несколько минут, глядя куда-то в пустоту. Но постепенно, будто наливаясь тяжестью, голова его стала поникать, опускаясь поначалу нехотя, как бы только от усталости, а затем, – словно тяжесть эта, балансируя над пропастью, вдруг, сама себя перевесив, рушится вниз, – с глухим костяным стуком упала лбом на столешницу.

Пронзенный неимоверной жалостью, я невольно шагнул к нему. Но в этот миг согбенная спина внезапно распрямилась снова, и он, не оборачиваясь, прикрыв лицо ладонями, сквозь эту завесу глухо, хрипло, грозно простонал:

– Прочь!.. Прочь!.. Нет!.. Не приближайся!.. Ради бога! Ради нас обоих! Уходи!.. Теперь уходи!

Я все понял. И с трепетом отступил. Крадучись, точно беглец, я покинул столь дорогие мне стены.

Никогда в жизни я больше его не видел. Не получил от него ни письма, ни весточки, ни привета. Труд его так и не вышел, имя его кануло в забвение; никто не знал его лучше, чем я, и никто уже не помнит о нем – только я, я один. Но и сегодня, как тогда, наивным юношей, я чувствую: никому – ни отцу и матери до него, ни жене и детям после него, я не обязан стольким, скольким обязан ему. И никого в жизни я так не любил.

Закат одного сердца

Нанося сердцу сокрушительный удар, судьба отнюдь не всегда склонна бить изо всех сил и наотмашь; причинить гибель самой крохотной, мимолетной мелочью – вот что неодолимо манит ее необузданную фантазию. На нашем невнятном человеческом языке мы называем этот первый легкий толчок поводом и изумляемся, задним числом сопоставляя ничтожность повода с мощью, а нередко и длительностью его роковых последствий; но как болезнь зарождается много раньше первых проявлений своих, точно так же и судьба человека зачинается задолго до того, как дано ей воплотиться в зримую цепь событий. Она, судьба, долго и тайно вершится внутри, в нашем сознании, в нашей крови, прежде чем коснуться нашей души извне. Такое самопознание бывает равносильно самозащите – увы, по большей части запоздалой и тщетной.

Однажды некий старик по фамилии Соломонсон, – у себя на родине он имел честь именоваться тайным коммерции советником, – в номере гостиницы на озере Гарда, куда он, сопровождая семейство, приехал на пасхальные каникулы, пробудился среди ночи от острой боли: живот перехватило будто обручем, да и в груди давило, не продохнуть. Старик перепугался, ведь у него часто бывали печеночные колики, а он-то на сей раз, вопреки советам врачей, посылавших его на воды в Карлсбад, в угоду домочадцам предпочел отдых на юге. Опасаясь нешуточного приступа, он в страхе ощупал свой объемистый живот, чтобы уже вскоре – с облегчением, хотя боль все еще не утихала – убедиться: нет, это не печень, давит только под ложечкой, очевидно, всему виной непривычная итальянская кухня, да в здешних краях и легкие отравления у приезжих не редкость. Со вздохом облегчения он убрал с живота дрожащую руку, но тяжесть в груди не проходила, по-прежнему не давая дышать; тогда старик, кряхтя и постанывая, с трудом выбрался из постели, надеясь, что немного движения разгонит боль. И в самом деле: едва он встал, а особенно когда сделал несколько шагов, ему вроде полегчало. Но в темной комнате было не развернуться, к тому же он боялся разбудить жену, что спала на соседней кровати, – только всполошится зря. А раз так, он накинул халат, надел войлочные шлепанцы и ощупью выбрался в коридор, намереваясь там размять ноги, а заодно, быть может, и недомогание утихомирить.

В тот самый миг, когда он распахнул дверь в темный коридор, в раскрытое настежь окно с церковной башни пробило время – четыре тяжких, гулких удара, разнесшиеся над озером далеким, трепетно затихающим эхом: четыре утра.

Длинный коридор тонул в кромешном мраке. Однако старик уже изучил его днем и хорошо помнил, что коридор достаточно широкий и прямой, так что он, обойдясь и без света, принялся расхаживать из конца в конец, стараясь дышать поглубже, туда и обратно, и еще раз, и еще, с удовлетворением замечая, что щемящее стеснение в груди и вправду мало-помалу ослабевает. Наконец, под благотворным воздействием ходьбы почти избавившись от боли, он уже совсем было собрался вернуться к себе в номер, как вдруг какой-то шорох заставил его вздрогнуть и остановиться. Да, несомненно, кажется, где-то совсем рядом, пусть в темноте, но ему не послышалось. Тут снова что-то скрипнуло, донесся шепот, совсем тихий, но явственный, и тотчас полоска света из приоткрывшейся двери прорезала на миг непроглядную тьму коридора. Что это? Старик невольно отпрянул, прижался к стенке, вовсе не из любопытства, а скорее уступая вполне объяснимому опасению, что его, словно какого-нибудь лунатика, застигнут среди ночи разгуливающим в темноте по коридору. Но в тот же миг в этом промельке света старик почти неосознанно успел заметить, – или почудилось? – что из приоткрывшейся двери выскользнула женская фигура в чем-то белом