Смятение чувств - Стефан Цвейг

же переменчивого в своих настроениях человека, бросавшего меня то в жар, то в холод своей порывистостью, то взывая к самому сокровенному во мне, то вдруг осаживая мой пыл беспощадным бичом иронической насмешки, – воистину, меня не покидало жуткое чувство, что чем ближе я ему становлюсь, тем резче, тем пугливее он меня отталкивает. Ничто не должно, ничто не смеет коснуться его и его тайны.

А тайна – мысль эта жгла меня все нестерпимей – у него точно была, пугающая, роковая, она обитала где-то в магических, манящих омутах его души. Это чувствовалось во всем – по прихотливой беглости его взгляда, то вдохновенно пламенного, а то вдруг, в ответ на благодарное обожание, пугливо отпрядывающего; по непререкаемо, горестно сжатым губам его жены; по странной, неожиданно холодной отчужденности людей в городе, в чьих глазах читалось чуть ли не возмущение в ответ на мои восторженные отзывы об учителе, – и по множеству других мелочей и внезапных несуразиц, которые вызывало одно упоминание его имени. До чего же мучительно это было – осознавать, что ты вроде бы проник в самый ближний круг столь важной для тебя жизни, но бродишь в этом круге как в лабиринте, не находя пути к заветной его сердцевине!

Но самыми непонятными, самыми загадочными оставались его исчезновения. Однажды, придя на лекцию, я обнаружил на двери записку: два дня лекций не будет. Студентов, кажется, это нисколько не удивило, я же, навещавший его еще вчера, поспешил к нему домой, тревожась, уж не заболел ли он. Мое чуть ли не паническое вторжение жена его встретила только сухой улыбкой.

– Это часто бывает, – со странной холодностью пояснила она. – Просто вы еще не знаете.

И в самом деле, от однокашников я узнал, что профессор нередко вот этак, в одночасье, исчезает на ночь глядя, об отмене лекций извещая иной раз даже телеграммой; кое-кому уже случалось столкнуться с ним в четыре утра на одной из берлинских улиц, еще кто-то успел заметить его в кабаке, тоже в другом городе. И всегда это случалось внезапно – он срывался, как на пожар, неведомо куда, и так же, неведомо откуда, возвращался. Первое такое его исчезновение взбудоражило меня как приступ болезни: я места себе не находил, я провел эти два дня как в тумане. Продолжать занятия в его отсутствие казалось мне совершенной бессмыслицей, я изводил себя смутными ревнивыми подозрениями, гнев и возмущение вскипали во мне при одной мысли о вероломной его замкнутости, о душевной черствости, с которой он пренебрегает пламенной моей приязнью, выставляя меня прочь из сокровенной своей жизни, как нищего на мороз. Тщетно уговаривал я себя, что мне, мальчишке, школяру, не пристало требовать от него отчета, ведь он по доброте своей стократ превысил меру доверия между учителем и учеником, предписанную академической должностью. Разум, увы, не в силах совладать с пылающей страстью: по десять раз на дню, как малое неразумное дитя, я приходил спросить, не приехал ли он, покуда не почувствовал в ответах жены возрастающее раздражение и даже горечь. Полночи я не мог заснуть, все прислушивался, не раздадутся ли его шаги по лестнице, утром слонялся у двери, уже не отваживаясь постучать и спросить. А когда наконец на третий день он внезапно сам вошел ко мне в комнату, у меня просто дух перехватило, до того, должно быть, я испугался, и сам же заметил это по его ответному смущению, по торопливой нарочитости ничего не значащих, пустяковых вопросов, которыми он это смущение постарался прикрыть. Он избегал моего взгляда. Впервые разговор наш шел вокруг да около, спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, причем о его отсутствии мы оба старались не упоминать, и именно эта недосказанность сковывала нас обоих. Едва он ушел, пламя любопытства вспыхнуло во мне с новой силой, и огонь этот уже не угасал в душе моей ни днем, ни ночью.

Неделями длилась эта борьба против замкнутости, за каждую пядь откровенности; истово, всеми силами пробивался я к огнедышащей вулканической магме, которую ощущал под каменной толщей скалистого молчания. И однажды, в счастливый час, мне удался первый прорыв в его внутренний мир. В тот вечер я опять до сумерек засиделся у него в кабинете, и тогда он вдруг извлек из запертого ящика стола сонеты Шекспира, сперва почитал мне в своих переводах эти удивительные, будто в бронзе отлитые творения, а затем с такой поистине магической силой стал раскрывать мне их сокрытый, зашифрованный, на первый взгляд абсолютно непроницаемый смысл, что я, зачарованный и осчастливленный этими глубинами познания, невольно испытал и сожаление: неужели всем этим сокровищам, которые столь щедро раздаривает этот великодушный человек, суждено пропасть втуне, исчезнуть в мимолетности устного слова? И тогда я – откуда только смелость взялась! – вдруг спросил, почему главный его труд, «История театра „Глобус”», до сих пор не закончен? Но едва у меня вырвались эти слова, я сам испугался, тотчас поняв, что невольно – и очень неосторожной рукой – задел еще живую, незаживающую рану. Он встал, отвернулся, долго молчал. Это молчание вместе с сумерками, казалось, заполнило всю комнату. Наконец он подошел ко мне, очень серьезно посмотрел мне прямо в глаза и дрогнувшими, не сразу разомкнувшимися губами вымолвил горькое признание:

– Мне не по силам большой труд. Это все в прошлом. Наполеоновские замыслы – удел молодости. А теперь у меня просто терпения и сил не хватит. Я теперь стал – к чему скрывать? – что называется, человеком короткого дыхания, надолго меня не хватает. Раньше были силы, теперь их нет. Я теперь только говорить могу – тогда иной раз на меня находит стих, бывает, что и прыгнешь выше головы. Но корпеть за столом, неустанно, вечно одному, всегда только одному, – нет, это уже не для меня.

Безнадежный жест, которым он сопроводил это признание, меня потряс. И я, святая наивность, стал его разубеждать: дескать, все, что он каждый день столь великодушно сеет щедрой рукой, нужно всего лишь раз в кои-то веки зажать в горсти, он не должен вечно только раздавать, такое достояние непременно надо сохранить, воплотив его в законченной, нетленной форме.

– Да не могу я писать, – повторял он устало. – Мне уже не хватает сосредоточенности.

– Тогда диктуйте! – И, загораясь этой мыслью, я чуть ли не взмолился: – Диктуйте мне! Попробуйте, что вам стоит? Вы только начните – а потом, глядишь, и сами не сможете остановиться. Попробуйте, прошу вас, хотя бы ради меня!

Он смотрел на меня, поначалу озадаченно, потом задумчиво. Кажется,