Праведные убийцы - Инго Шульце

Ко дню открытия были размещены специальные предложения в различных приложениях к газетам; помимо будущей постоянной клиентской базы ожидался наплыв покупателей из окрестностей.

На секунду в нем пробудилось нечто похожее на гордость, бравшее начало в праздничной атмосфере открытия. Он разделял это чувство вместе с коллегами по кассе — большинство из которых он знал еще по сети Konsum, — с продавщицами специализированного профиля за мясным и сырным прилавками, а также руководством филиала — всеми, кто был ошибочно переведен высокопоставленным господином из Максхютте-Хайдхоф. Паулини старался побороть в себе это убогое чувство. Мир должен был увидеть, как обошелся с букинистом!

Паулини провел первый рабочий день без каких-либо нареканий. Иногда покупатели забывали взвешивать фрукты или овощи. Такие накладки он использовал для марш-бросков до «зеленого уголка» — он уже выучил все цифровые обозначения от одного (бананы) до пятидесяти (фенхель). Его злили многократные напоминания со стороны руководства, что нужно бы еще и улыбаться. По сути, от каждой покупательницы и каждого покупателя, лично обращаясь к которым со словами «добрый день», он ожидал соболезнований. Но ни в первый день, ни в последующий никто так и не узнал букиниста за кассой. Порой некоторые покупательницы и покупатели казались ему знакомыми, но поток людей, врывающийся через вход и вытекающий дельтой семи касс, был ему совершенно не знаком. К тому же у него болело левое плечо.

Сидя на крутящемся стуле, пробивая левой рукой товары под сканером, а правой рукой вбивая номера несканирующихся товаров в кассу, он оставался далеко позади коллег-женщин. Установленной нормой было тридцать продуктов в минуту. Он, чьей жизненной константой — помимо книг — были утренние отжимания, смотрел на хрупкие плечи коллег, которые с легкостью справлялись с тем, что ему даже через боль не давалось.

Порой он чувствовал себя так, будто ходит на работу в чужом городе: супермаркет был построен на парковке, которую он до этого пересекал, чтобы доехать до центра на трамвае. Ранним вечером по непривычно гладкому бетонному покрытию между стеллажей часто катались на роликах школьники. Когда руководитель филиала подкарауливал их — обычно он ловил одного, в лучшем случае двух, остальные же, визжа, сбегали, — Паулини сковывал паралич.

В конце второй недели ему показалось, что он узнал посетительницу с сумочкой на локте, только теперь без мужчины.

— Решили снова меня навестить?

Однако дама слишком углубилась в чек и, не услышав его, изучала цифры.

Некоторым посетительницам он радовался, особенно нравились ему те, что отвечали на приветствие, а после, словно после запятой, добавляли «господин Паулини» — так было написано белыми буквами на черном фоне бейджа. Он был готов стиснуть зубы и держаться, пока его тело не привыкнет к работе. Хуже жгучей боли в плече была лишь возрастающая изо дня в день невыносимая усталость, затруднявшая процесс чтения. Он надеялся, что сможет полностью посвящать себя чтению в конце рабочего дня, хотя бы два или три часа. Но как? Чек за чеком жертвовал он энтузиазмом и жизненной силой, чтобы по вечерам возвращаться домой как убитый. В первые дни он еще брал в руки книгу и убеждал себя, что завтра, да, завтра всё будет иначе. Его глаза цеплялись за строки, но он не выдерживал дольше нескольких минут, срываясь, словно альпинист, чьи пальцы рук и ног безнадежно пытались отыскать выступ на гладкой стене. Будто то, что он читал, не имело к нему больше никакого отношения, во всяком случае, к той жизни, в которой он был заперт. Когда он заходил в свой магазин, его обступали стены с книгами, которые, казалось, за время его отсутствия иссохли, умерли, словно ископаемые организмы. Последней надежды его лишил Юлиан, ради него он должен был жертвовать днями, когда домой его отпускали уже в пять часов, или же свободными субботами, да и вообще выходными. В трактире «Шиллергартен» оба ели сардельки — он нарезал их для мальчика и снимал с них шкурку — и пили лимонад. На детской площадке Паулини умирал от скуки. Когда к нему обращались — отвечал односложно, необходимость слушать лишала его последних сил. Он постоянно зевал.

На четвертой неделе он уже не мог выносить существование кассира, поэтому занялся выкладкой. Он надеялся, что это станет своего рода компенсационной физической нагрузкой. Но и эта работа — перевозка палет на гидравлической тележке — не могла облегчить его страданий. Смена деятельности не помогла ослабить боль в левом плече. По ночам он не знал, как лучше лечь. Ожидание звонка будильника лишь довершало ночные мучения, крадя последние минуты сна. Об отжиманиях и речи быть не могло. В приемном пункте бутылок работали студенты — сплоченная команда, распределявшая обязанности, лучше не лезть. К тому же липкие руки — это последнее, что он мог вынести.

— Норберт?

Он знал этот голос.

Он уложил оставшиеся упаковки риса басмати Uncle Ben’s, поднялся с корточек и обернулся.

— Ну, слава богу! — сказал Клаус Паулини, сделав к нему шаг.

— Что-то произошло?

— Ты не подходишь к телефону, не отвечаешь на письма, что случилось?

— Мне нужно немного подзаработать. — Паулини выпрямился, скрестив руки.

— Работа — это боль. — Клаус Паулини подошел, как бы желая обнять сына, но лишь взял его за плечи и ненадолго задержался в таком положении.

часть 1 / глава 33

Деньги, одолженные отцом, позволили Паулини уволиться по соглашению сторон после семи недель упорной борьбы. Впервые Паулини роптал на течение времени. Хелене Катэ не оставила завещания. Среди несметного количества платежных квитанций, которые она хранила с 1938 года, не нашлось ни одного документа, подтверждавшего или указывавшего на то, что Хелене Катэ действительно была владелицей «Виллы Катэ». Ему хватило сбережений на адвоката. Мысль о покупке дома была просто смешной.

Элизабет и Марион, которых не оставляло стабильно ухудшавшееся состояние их кумира, периодически настаивали, чтобы Паулини устроился в другой букинистический или книжный магазин. При этом они сами постепенно теряли веру в свои предложения, но испытали облегчение, когда он прокричал «Нет, нет!» и покачал указательным пальцем: «У меня другое представление о моей профессии! Я из другого времени и в другое время надеюсь уйти».

Когда срок по первому иску о выселении истек, а судебный пристав, деликатный мужчина, живший по соседству, передал ему второй и Паулини ждал только одного — как окажется на улице со всеми своими книгами, Элизабет положила перед ним объявление о вакансии.

— Как для тебя делали.

В недавно открывшийся пансион