Праведные убийцы - Инго Шульце

К несчастью, тот, что сказал «уупс», потребовал, чтобы Паулини немедленно выдал им ключи и извинился за наглую выходку. «Иначе надолго вы тут не задержитесь!»

Всё закончилось дракой и полицией. Паулини настоял на занесении в протокол фразы «Только те победители, что чтут храмы и богов побежденных, могут устоять перед тенью собственного триумфа[14]» в качестве показаний.

Паулини не уволили, хотя и оставили на испытательном сроке, как он понял по выговору от владелицы.

часть 1 / глава 35

Чтобы отдохнуть от ночного чтения, Паулини, переправившись на пароме, садился на скамейку под рестораном «Эрбгерихтсклаузе» — если погода позволяла, — раскидывал руки на спинке и наблюдал за рекой, которая извивалась лениво, словно миролюбивый Левиафан.

Паулини не тосковал, он ни к чему не стремился. По ночам он беспрестанно путешествовал, он был во всех уголках мира, во всех эпохах. И он выжил в своем месте, в своей эпохе. Он выжил, как человек духовный, его не сломили — он всем показал, что значило быть верным себе, а значит, и книгам. Никто не смел жаловаться в его присутствии. Кто сказал, что не придется ничем жертвовать?

Коммунистка предала его. А Запад лишил его обители для книг и семьи, надеясь искупить несправедливость коммунистов. Но разве там, наверху, не те же самые люди, что и раньше? Разве художники вели себя теперь хуже левых, западники еще хуже восточников? Неужели они так ничему и не научились?

Толковать это можно как угодно: если раньше он поворачивался спиной к государству и вел жизнь диссидента, то и сейчас был настоящим диссидентом. Разве что Запад применял теперь иные методы наказания за своенравие и независимость. Нигде не было места для принца Фогельфрай. Он всегда боролся в одиночку. Но, вопреки обстоятельствам, он вернет магазин, справится с банкротством и вдохнет в салон новую жизнь — говорил он себе раз за разом, — совершенно новую.

Если его что и волновало, так это Юлиан. Он не мог дождаться, когда снова увидит мальчика. Но как только Юлиан вылезал из Виолиного «опеля кадет» со своими пожитками, он не знал, что с ним делать. Если говорить начистоту — мальчик ему мешал. К тому же он боролся с бескультурьем Юлиана, боролся с локтями на столе, с торопливым хлебанием и чавканьем, с которыми Юлиан поглощал кукурузные хлопья. Когда он передавал ему кусок хлеба или соль, казалось, мальчик вырывал их из рук. Он говорил с набитым ртом, а когда чего-то не понимал, переспрашивал не «Что, прости?», а просто «Чего?». Да, именно небрежное употребление слов Юлианом ранило Паулини, заставляло страдать и делало беспомощным. Он не мог критиковать его за каждое действие или бездействие. Но и терпеть это всё было выше его сил, противоречило его убеждениям.

— У меня он ест абсолютно нормально, — бросала в ответ Виола.

Но потом случилось что-то вроде чуда. Элизабет Замтен вернулась из Берлина. Она ушла от Ильи Грэбендорфа, а вскоре бросила и учебу. Берлин был не для нее.

Когда Юлиан ночевал у отца, она играла с ним, готовила для обоих Паулини и оставалась с мальчиком, когда у Паулини была смена. По утрам отводила ребенка в школу. Элизабет удавалось каким-то волшебным образом занимать Юлиана так, что вскоре он с особым энтузиазмом брался за любое дело — будь то помощь по дому, готовка, работа в саду или поход за покупками. Но прежде всего она выгоняла отца и сына по выходным из дома — либо в Саксонскую Швейцарию, либо, когда выпадал снег, на лыжную прогулку в Альтенберг или Циннвальд. Паулини не понимал, почему сам не додумался до этого. Вскоре Юлиан привязался к Элизабет сильнее, чем к кому-либо другому.

Паулини пытался взаимодействовать с ним, следуя ее примеру. Ему потребовалось произнести вслух одну лишь просьбу под видом игры, чтобы понять, что его выдает голос. Это как с учителями. Или с лирикой. У человека либо есть голос, и тогда не задумываешься, о чем они говорят. Либо его нет, и тогда не поможет ни одна самая умная мысль.

Когда Элизабет уходила, Паулини замечал в сыне собственную неуверенность, даже страх, который он сам испытывал к отцу. Он был благодарен Элизабет, он восхищался ею, но его снедала ревность.

Нет, сказал Паулини во время вылазки в кафе «Тоскана» с Юлианом, он не искал себе женщину. Два раза он доверился женщинам. Они лишь поглумились над его любовью. Однажды он расскажет ему об этом. После «Тосканы» они словно ненароком оказались на Брукнерштрассе. «Вилла Катэ» была закрыта строительными ограждениями. Однако с края, где ограждения не были скреплены, их можно было с легкостью раздвинуть.

— Когда-то это был наш дом, — сказал Паулини. — Там, под крышей, ты научился ползать и бегать.

Паулини подсчитал. Вот уже семь лет он не появлялся на Брукнерштрассе. Ему не раз приходилось выслушивать, что с «Виллы Катэ» он выселился совершенно напрасно. Но теперь, видя, как из водосточного желоба прорастала трава и мелкая поросль, как всё это пробивалось через черепицу у дымовой трубы, как будто дом хотел набросить камуфляж, его переполняло злорадство, душила ярость, он испытывал удовлетворение и бессильную тоску. Все стекла второго этажа были разбиты, а окна первого заколочены фанерными щитами. Кроме того, дом, должно быть, горел, в двух местах над верхними окнами виднелись следы копоти. Даже каштан во дворе протягивал ветку над углом крыши, а другой царапал стену.

Он услышал треск.

— Это не я. — Юлиан выронил каштаны.

— Зачем ты лжешь?

— Это не мой дом.

— Подойди сюда.

Они дошли до забаррикадированной досками входной двери. Звонок с белой, хлипкой кнопкой всё еще был на месте. Как давно он не касался его.

— Читай!

— Ан-ти-ква-ри-ат, — прочитал по слогам Юлиан.

— Да что ты квакаешь, как лягушка, — ругался Паулини. — Еще раз!

— Анти-квари-ат.

— А тут?

— Наша фамилия, — прошептал Юлиан.

— Теперь веришь?

— Но почему?

— Почему мы здесь больше не живем?

Юлиан кивнул.

— Потому что он нам не принадлежал. И женщине, которая хотела передать его мне по наследству, он тоже не принадлежал.

— Нас выгнал владелец?

— Это была семья, вынужденная бежать после войны.

— А потом бежать нужно было нам?

— Однажды они пришли ко мне, осматривались. Я думал, они искали картины или хотели написать обо мне, или были гостями госпожи Катэ, тут, внизу, тогда это был пансион. Думаю, это они. — Он провел рукой по волосам Юлиана. — Возможно, существует ещё кто-нибудь, кто говорит, что этот дом принадлежит ему.