Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

большая серебристая потертая, маленькая черная, ну, в общем, долго перечислять, сколько нас, пуговиц, там лежит, но мы не жалуемся, нам, пуговицам, спокойно и хорошо, и главное – нет рядом никаких иголок, а то, знаете, я слышала, что иголки злые и колкие… А, что? Что бы я сделала, если бы стала человеком? Не знаю. Наверное, я бы поехала к морю. Кофту, на которой я работала пуговицей, никогда не брали к морю, слишком теплая была. Я бы поехала к морю. Да, поехала бы к морю.

– Отлично, спасибо! Дальше. Кто следующий?

– Я. Привет… Я бублик. Смешно звучит, понимаю. Слово само такое. Круглое, нелепое. И сам я будто бы несущественный. Пустота внутри. Но и у меня есть чувства. Точнее, одно чувство – чувство достоинства. Поэтому я не участвовал ни в каких склоках – ни в пакете, ни на кухне в вазочке, когда нас туда выложили. Потом вазочку на полку поставили, я ночью выкатился и спрятался за пакетом с киноа. Это такая зерновая культура, ее покупают, чтобы вести здоровый образ жизни. А потом обычно про нее забывают и едят картошку. Поэтому я удачно спрятался за киноа. Можно год там сидеть теперь. Наблюдать. Я люблю наблюдать. Видно, правда, не очень хорошо – только кусочек плиты с чайником. И еще сахарницу… Петь, ну я решил, в общем, что буду вот так бубнить. Нормально же?

– Нормально.

– Ага. На чем там…

– «И еще сахарницу».

– Точно. И еще сахарницу. А со временем я только лучше стал. Затвердел. А что плесень на макушке – так это там совсем немного. Даже идет мне, я считаю. Главное, что сижу и сижу. Всех съели давно. А я наблюдаю. По ночам тишина. Только в батареях вода булькает иногда. Что бы я сделал, если бы стал человеком? Я бы устроился работать на подъемный кран. Самый высокий. А по выходным я бы ходил по музеям и смотрел, смотрел, смотрел, смотрел.

– Отлично, спасибо! Дальше. Кто следующий?

– Всем привет! Я барабан. У меня все хорошо. Даже прекрасно. Ну да, били. И сейчас бьют иногда. Но ведь и уважают. Ценят. Спина, конечно, уже ни к черту. Но я все равно рад. Я нужен. А это самое главное. Главное, когда ты кому-то нужен. А так, что рассказать. В оркестре долго работал. Точнее, служил. Мы в театре выступали всегда. В оркестровой яме хорошо. Потом в цирке служил. Ну, в цирковом оркестре. Зверями пахло сильно. Тяжело. Но все равно я был рад! Я был нужен. Без меня у них бы ничего не получилось, ну, в оркестре. А потом списали меня. Прохудился немного. Я уж думал, что все. Конец. Никому не нужен. Но тут – счастье какое – добрые руки ко мне протянулись, отнесли меня куда-то и починили. Теперь снова в строю! Правда, я теперь у ребенка одного служу. Он в меня нечасто бьет. Но может, оно и к лучшему. Что бы я сделал, если бы стал человеком? Я бы в библиотеку пошел работать. Там тишина.

– Та-а-а-ак. Дальше.

– Я ножик. Ну и житуха у меня была! Ты не смотри, что я складной. Я такого повидал. Куда меня только не брали – походы, горы, леса, моря, закаты, восходы, самолеты. Вот в аэропорту-то и преломилась судьба. Этот на таможенном осмотре говорит: длина лезвия вашего ножика больше пяти сантиметров. На борт нельзя. Так и расстался со мной мой человек. Только рукой махнул на прощание. Бросил меня, считай. Ну да ладно. Повалялся я там в ящике с другими вещами, которым нельзя на борт. И меня забрал другой человек. Этот меня в бардачок машины бросил. Теперь езжу с ним. Туда-сюда. То одни дела, то другие. Не, ну да, редко из бардачка меня достают. Ну а тебе-то что? Больше всех надо? Чего прицепился. Что бы я сделал, если бы стал человеком? Я бы купил гитару и стал бы на ней играть, а еще сочинять и петь песни. Я много слышу песен по радио, когда еду в бардачке. Песни эти простые и без души. А я бы сочинял такие, что все бы плакали. Рыдали бы прямо. Да. Вот такие песни я бы сочинял.

– Отлично, но можно еще такой нервности добавить, неустойчивости, что ли.

– Добавлю.

– Кто остался?

– Я.

– Начинай.

– Я – хрусталик от люстры. Прозрачность. Прозрачность. Прозрачность. Я и мои браться и сестры. Нас много. Мы – одно целое. Мы бываем: призмы – вытянутые многогранные стеклянные элементы; листочки – плоские элементы в виде листьев; бусины – шарообразные элементы, которые иногда нанизывают в цепочку. И другие разные. Я – капля, каплевидная подвеска. А вечером включают свет! И тогда мы сияем. Это красиво. Сверху все видно. Люди преимущественно спят или едят. Еще вздыхают. Много вздыхают. И говорят: «Я устал, я устал, как я устал». Что бы я сделала, если бы стала человеком? Я не хотела бы стать человеком. Жить человеком слишком тяжело. Никакой прозрачности. Никакого сияния. А свет? Свет, может быть, вообще никогда не включится. Нет, нет, нет. Нет.

Глава 15

2009

Море

Купленная Ваней «девятка», конечно, и не подумала заводиться, а продавший ее сосед на полученные деньги тут же нырнул в запой. Ваня нашел автомеханика, который отбуксовал дребезжащее авто в свой гараж. В течение осени, зимы и весны Ваня носил в гараж деньги, запчасти, алкогольные напитки и снова деньги. И еще научился ездить, сдал на права.

Ваня отчего-то влюбился в эту машину и называл ее «моя Дурочка».

Был в году один месяц, когда у всех четверых оказывался одинаковый возраст. Тогда Арине и Ване уже исполнилось, а Теме и Кате еще не успевало.

Был июль, месяц одного возраста. Двадцать три.

Вместо шести утра, как планировали, выехали в двенадцать дня. На приборной панели – собачка с качающейся головой. У собачки черные глазки и бархатная спинка.

– Что за псина? – Арина толкнула собачкин нос.

– Катя подогнала. На чердаке у нас нашла.

– Там еще лыжи лежали. Можно было тоже взять.

Катя вызвалась разобрать чердак-антресоль, чтобы сделать там дополнительную маленькую комнату. Удивлялась, как за столько лет никто не догадался это сделать.

– Эти горы хлама всех пугали, – сказал Ваня. – Сюда даже подниматься никто не хотел, тем более – разбирать это все. Ты первая из простых смертных, кто на это решился.

Три месяца Катя открывала чемодан за чемоданом, коробку за коробкой, разворачивала, рассматривала, разглаживала, перетряхивала, смотрела, смотрела, смотрела. Выцветшие снимки с курорта с