Ваня-Любаня в стране вежливых людей - Дмитрий Михайлович Кубраков

Люба дважды тряхнула косичками, сначала они мотнулись вверх-вниз, а потом из стороны в сторону. У нее от всей этой белиберды уже голова кругом пошла. Ваня пожал левым плечом за спиной у сестры.

– А на самом деле фильма никакого не будет? – грустно уточнил он.

– А на самом деле, Ваня, ты живешь в стране, которой правит один удивительный человек, – волшебный голос дяди Воваси задрожал, затрепетал, и этот почти священный трепет передался Ване-Любане, обдал холодком, пробежал мурашками по спинкам. – Он очень любит маленьких детей, причем всех – простых и сложных, больных и здоровых, беленьких, черненьких, рыженьких, голубеньких, желтеньких – любых. Все они его дети! И этот человек сделал вам ко дню рождения скромный подарок… А подарок этот – самый настоящий художественный фильм с вашим участием! Съемки начинаются уже через неделю, готовьтесь.

Услышав такую сногсшибательную новость, Люба захлебнулась от восторга. Она моментально покраснела от кончика носа до кончиков ушей, вытаращила синие глазищи, запрыгала на одной ножке и захлопала в ладоши с Ваниной рукой.

Ваня тоже обрадовался. У него в голове просвистела отчаянно-смелая мысль: вырваться на полчаса со съемок можно не только в какой-то там высший свет, но и в ту самую больницу! Надо только знать в какую. А этот мамин и их новый друг, приславший письмо, – он знает! Не может не знать, где она лежит, если настоящий друг.

– Спокойно, ребята, – голос Гудвина стал чуть суше и строже. – Роль у вас там будет небольшая, но яркая, со словами и с переживаниями. Роль свою должны будете знать назубок! А пока потренируйтесь на этой автобиографии – наизусть ее выучите, прямо как Отче наш, от зубов чтоб отскакивала. Задачу усвоили?

– А что это такое – «от ченаш»? – полюбопытствовала Люба.

– Молитва такая. Одна из самых известных. Вы что, этого не проходили еще? – удивился дядя Вовася.

– Не-а! – Ваня-Любаня радостно помотали головами.

– Во дают ребята! Ну как вам объяснить… Короче, это такое обращение человека к Отцу… о чем-то очень…

– К папе? – перебив, переспросила Люба. – К папане?

– Что? Бери выше, дочка. К Отцу нашему. К самому доброму, Который нас за всё, за всё простит и, наверное, всех спасет. Вообще-то уже спас… но это вам потом растолкуют, на уроках по Закону Божьему. А пока просто послушайте и даже не пытайтесь сразу все понять.

Дядя Вовася откашлялся, голос его стал тише и еще строже.

– Отче наш, сущий на небесах! Отче – это как раз Отец… Да святится Имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, на Небе и на Земле! Хлебушка насущного подай нам на сегодня, и прости нам все гадости наши, как и мы простили всех нагадивших нам. И не введи нас в искушение, но избавь нас от Совратителя. Да пребудет Твое Царство, и Сила, и Слава, Отца, Сына, Святого Духа, сейчас и всегда, во веки веков! Вот как-то так…

В нахлынувшей тишине стало слышно, как тикают часы на стене, как шумят деревья за окном. Как пульсирует голубой сосудик у Вани на левом виске.

– А кто такой совра-титель? – спросил мальчик немножко испуганно.

– Всё, ребята, свободны. Идите, учите автобиографии. Люб, а ты чего не взяла папочку?

– Папочку? – зачем-то переспросила Люба.

– Ну да, я же вам в двух экземплярах распечатал, чтобы у каждого свой был. Забирай папку, Люб.

– Папку? Ладно, забираю. Спокойной ночи, дядя Гудвин.

Глава вторая. Как пытают ни в чем не повинных в камере № 17

Вертолет прилетел рано утром, но из него никто не вышел. В него вошли дядя Вовася и майор Смершов и тут же улетели. Обоих срочно вызвали в Большой дом. У дяди Воваси было погано на душе, оттого что ему не дали выспаться. А главное – он не ждал ничего хорошего от срочных вызовов в Большой дом. Как говорится, предчувствия его не обманули…

– Здравия желаем, товарищ маршал госбезопасности! – гаркнул майор, когда они с Гудвином вошли в кабинет самого большого из всех мрачных начальников Большого дома. Того, у которого оперативный псевдоним Тайвин.

– Здорово, ребята, – отозвался Тайвин из огромного черного кожаного кресла, очень приветливо глядя на вошедших. Спинка его черного кресла такая высокая и широкая, что закрывает окно позади начальника. Поэтому в его кабинете даже в солнечные дни горит электрический свет из пятнадцати ламп, расположенных на потолке в форме пятиконечной звезды.

Дядя Вовася отодвинул стул, чтобы присесть, но большущий начальник сказал:

– Рассиживаться не будем, поехали, – и прямо в черном кресле выехал из-за стола.

Дядя схватился за спинку стула, чтобы не упасть – у Тайвина не было ног. Гудвин не раз бывал на совещаниях в этом кабинете, но начальник всегда сидел во главе овального стола и был виден только выше пояса. Об этом секрете большого начальника знали всего человек двенадцать-тринадцать на весь 33-этажный Большой дом – самые приближенные к телу и к душе старого маршала. Майор Смершов тоже был потрясен, но виду старался не подать, только глаза невольно выпучил.

Тайвин в кресле подъехал к широкому стенному шкафу и нажал неприметную кнопку справа. Шкаф изнутри загудел – и двери разъехались в стороны. Там был лифт, обычный пассажирский, только очень просторный, чтобы все участники совещания при необходимости могли в него влезть. Тайвин в кресле въехал первым, дядю Вовасю майор учтиво пропустил вперед как старшего по званию. Двери закрылись, и лифт медленно, с душераздирающими скрипами, стонами и скрежетами пошел вниз.

Ехали долго и молча. Минут через десять лифт начал мягко притормаживать и затихать. Резко вздрогнул и замер. Всё, приехали. Двери раздвинулись с другой стороны, и Тайвин выехал первым, как и въехал. Заиграла музыка, от бронзовых светильников на стенах заструился теплый мягкий свет, приятно запахло розами и лекарствами.

Добро пожаловать во внутреннюю тюрьму Большого дома на минус тринадцатом этаже! Перед каждой камерой здесь стоят по паре часовых, с восьми утра и до восьми вечера. Это фантастически красивые молодые женщины в форме, сшитой по эскизам Валентина Юдашкина. Видимо, денег на ткани и на шитье оставалось уже очень мало, поэтому модной формы на часовых практически нет.

Перед камерой № 17 черное кресло Тайвина мягко развернулось на колесах. Часовые встали в пятую балетную позицию, щелкнули пяточками, вспорхнули на носочки и отдали честь маршалу и его двум спутникам. Дядя Вовася заметил, что уши часовых залеплены чем-то желтым, похожим на воск. Он не знал, что под этим номером – камера пыток. Единственная, перед которой часовые стоят круглосуточно.

Бронированная дверь неслышно распахнулась, из камеры хлынул розовый свет и голос певицы Пузовой,