Современные венгерские повести (1960—1975) - Имре Шаркади

не клал на место полотенце, расческу, бритвенный прибор. Ему даже не приходило в голову, что он может это сделать. Впрочем, и мать не допускала такой мысли. Всю свою жизнь прислуживала она мужчинам. В девичестве — отцу, братьям, в замужестве — мужу, теперь — сыну. Единственному, кто остался с ней, со старухой.

Сейчас Дани припомнилась эта особенность матери. Почему же она не проявила покорности, когда он предложил ей вступить в кооператив?

После завтрака он запряг в сани двух лошадей и крикнул матери, чтобы она открыла ворота.

— Куда ты едешь? — полюбопытствовала старуха.

— Хочу выгулять лошадей, — ответил спокойно Дани.

И в самом деле, если несколько дней подряд их не запрягали, то во время кормежки они носились галопом по двору, и потом две-три курицы или утки ковыляли с перебитыми лапами. Теперь они тоже готовы были пуститься вскачь, и Дани едва удалось их усмирить. За воротами он отпустил слегка вожжи, и лошади рысцой побежали по деревне. Громкоговорители или, как их здесь называли, «жестяные балаболки» (в каждой деревне у них было свое название) на всех перекрестках выкрикивали имена крестьян, вступивших вчера вечером в кооператив: «Даниэль Мадарас, Кальман Лимпар, Дьёрдь Пеллек, Андриш Сентеш, Антал Каса»… всего около двадцати пяти имен.

Выехав из деревни, Дани повернул к виноградникам и встал в санях. Он любил такой скорый бег: лошади, цокая копытами, отбрасывают в стороны комья снега, и сильный ветер, завывая, хлещет по лицу. Лошади неслись вверх к давильне, хотя дороге пришлось сделать три петли, чтобы взобраться на вершину горы.

Дани прикрыл лошадей попоной и, зайдя в свой погребок, наполнил вином привезенную с собой бутыль. Не прошло и нескольких минут, как он пустился в обратный путь.

С дороги, которая зигзагами отлого сбегала вниз, было видно далеко вокруг. Деревня раскинулась перед Дани, напоминая раскрытую ладонь. Несколько узких кривых улочек протянулось между холмами, точно скрюченные пальцы руки. Дома жались один к другому и к подножию холмов. Только усадьба госпожи Регины бурым пятном выделялась на снежном поле в стороне от деревни. В ней размещался прежде сельскохозяйственный кооператив. Может быть, там и устроить новую кооперативную ферму? Но Дани отбросил эту мысль: усадьба далеко от железнодорожной станции и линии электропередачи, туда ведет плохая дорога. Он долго разглядывал дальний край деревни.

В трех километрах от последнего дома сверкала металлическим блеском скованная льдом река Раба. Вот где было все, что надо: лес, чистый воздух, вода. Это достаточно далеко, чтобы не мешать росту деревни, и достаточно близко, чтобы не тратить много времени на дорогу. Дани решил: новая ферма будет на берегу Рабы. И ему пришел на память один соседний кооператив, существовавший уже лет десять, куда он заезжал недавно. «Поглядите, товарищ, здесь раньше была пашня», — сказали ему. И Дани увидел четыре огромных скотных двора, мастерские, контору и клуб, силосные башни, зернохранилища, амбары, мельницу. Там было электричество и водопровод. Мощеная дорога, молодые деревца во дворе. И три раза в день с шоссе заворачивал в поселок автобус…

Глаза у Дани блестели, от пощечин ветра раскраснелось лицо.

И тут он опять вспомнил об упрямстве матери.

В деревне он подсадил в сани своего дядю. Громкоговоритель выкрикивал уже имена крестьян, принятых в кооператив сегодня утром.

— Нынче вступает вся деревня, — поглаживая свои жидкие отвисшие усы, сказал Кальман Лимпар.

Он был худой, сутулый, с длинными руками и ногами, как мать Дани и вообще все Лимпары. Грязная, засаленная одежда висела на нем мешком. В пятидесятые годы он любил повторять: «Я очень бедный кулак, товарищи…» И теперь у него было тридцать хольдов земли и прекрасно оснащенное хозяйство, хотя долгое время он числился в списке кулаков. «Ему хорошо вступать в кооператив, — ворчал народ, — у него запасов на четыре-пять лет. А нам что есть, если кооператив не выдаст хлеба?»

Но люди подписывали заявления, потому что не раз убеждались, что Лимпар не просчитается: он не вложит ни гроша в неверное дело. Хотя своим неряшливым внешним видом и всеми повадками этот человек не мог никому внушить почтения, хитрый, насмешливый взгляд и нарочитая манера сердито оттопыривать губы придавали ему значительность. В деревне его не считали кулаком в отличие от бывшего трактирщика, нотариуса и госпожи Регины, потому что Лимпар не кичился своими прибылями: жил он скромно, работал вместе с батраками и ел то же прогорклое сало, что и они, если его толстая, рыхлая жена поленилась или не смогла из-за болезни ребенка принести в поле обед.

Для матери Мадараса ее младший брат Кальман был непререкаемым авторитетом, хотя она никогда не могла простить ему, что он родился мальчиком; по не известно откуда взявшемуся обычаю крестьянские девушки получали от родителей лишь сундук с приданым, а вся земля доставалась сыну. Братьев и сестер Лимпаров было четверо: два парня и две девушки. Один брат стал священником, но причитавшуюся ему часть земли не поделили между сестрами, а отдали второму брату. И «наш Кальман» хорошо распорядился двойным наделом, больше чем втрое увеличил его. Вот чем объяснялся его авторитет, вот почему Дани надеялся, что дяде удастся образумить мать.

После длинного обстоятельного разговора, который вертелся главным образом вокруг погоды и здоровья детей, Лимпар приступил к делу:

— Видишь ли, Катика, как мы уже убедились, что бы ни забрала в голову коммунистическая власть, она всего добьется. Объявили, что разделят землю, и что же, разве не разделили? Объявили, что отберут заводы, и отобрали. Теперь объявили о коллективизации сельского хозяйства, и будь спокойна: проведут коллективизацию. К чему бросаться под поезд, его не остановишь, он все равно пройдет по тебе. В таком случае что остается делать умному человеку? Продать свой дом, землю, все добро и ошиваться в городе? Но кто же купит, кто купит нынче землю и деревенскую хату? И потом мы не привыкли жить среди камней. Своего сына, не беспокойся, я отправлю в город, а сам умру только здесь. Но есть, похоже, и другой выход. Если беспременно нужно создавать кооперативы, мы их создадим. Но мы не допустим, чтобы ими заправляли опять коммунисты — бедные, нищие крестьяне, чтобы только они пользовались благами новой жизни. Мы были просто ослами, когда в сорок пятом от всего отстранились или сделали ставку на никудышную партию — это уж кто как. Вот если б мы умели предвидеть!.. — Он безнадежно махнул рукой. — Ну, теперь-то мы научились разбираться в политике и знаем, что у них, у коммунистов, тоже можно кое-чему научиться. Семь бед — один ответ, теперь мы возьмем власть в