Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Какой «Потемкин»? – с любопытством спросила девушка.

Он расхохотался:

– Потемкин, известно, фаворит был, так я этим самым прозвищем барина этого и зову; фамилия ему Зяблин, штабс-капитан в отставке, аристократ тоже, – потому он в той же фаворитской должности век свой провел, а теперь на подножном корму, так сказать, остался.

– Почему вы его вашим называете?

– А так, – продолжал смеяться Пров Ефремович, – что я его, почитай, с имением, с этим самым Сицким, приобрел. Купил я его, как вам известно, у одного князька беспутного, Шастунов по фамилии, за полцены купил, сказать поистине… Один лес там всех моих денег стоит, увидите!.. Ну-с, а как купил я да въехал туда хозяином, узнаю, старичок там один во флигеле обретается на жительстве. Ни управитель, ни в должности какой, а так, докладывают мне, живет с самой смерти княгини покойницы, матери то есть, моего продавца. А баба эта, слышно, кулак была, миллиончика два сыну оставила; ну, а он, известно, по дворянскому обычаю, живо, годиков в пять, в шесть все это в трубу спустил… Так у этой княгини, узнал я, жил в фаворитах лет двадцать сряду этот самый барин, Зяблин, и все, говорят, водила она его обещанием выйти за него замуж. Выйти не вышла, да и обеспечить его не подумала. Хватило ее в один прекрасный день ударом, как громом, пикнуть не успела. А он так и остался, как рак на мели: ни спереди ни сзади ничего нет, и головы приклонить некуда… Так и застрял он тут в своем флигеле, вроде старой мебели. Князек, в память матери, велел его не трогать и довольствие ему отпускать. Ну, можете представить, какое уж тут довольствие, в пустой усадьбе: щи да баранины кусок носили от управляющего, – а человек-то на серебре, французом-поваром изготовленное кушанье есть привык, – тяжело-с!.. Пожелал я с ним познакомиться; вижу – человек воспитанный, деликатный: и робость-то в нем, и гонор барский при нищете, все это, знаете, сразу видать… «Вы, говорит он мне, сделайте милость, не стесняйтесь, я могу сегодня же выехать отсюда». – «Куда же вы, говорю, думаете?» А он мне на это: – «Все равно, говорит, и на улице умереть можно»… Меня, скажу вам-с, всего будто перевернуло от этих слов, жалость такая взяла… «А я так думаю, говорю ему, что вам здесь все же покойнее, чем на улице будет, и насчет смерти тоже повременить можно, a как если не побрезгуете моим обществом, так я очень рад буду; вдвоем, говорю, известно, позабавнее будет время волочить»… Так он у меня и живет четвертый год.

– Что же, он вас в самом деле очень «забавляет»? – уронила насмешливо Антонина.

Сусальцев поморщился:

– Да вы, как это, может, полагаете, что я его у себя вроде шута держу? Очень ошибаетесь в таком случае. Не таков, во-первых, у меня характер, да и шутов-то вообще в нашем коммерческом мире в настоящее время встретить можно разве только в комедиях господина Островского: мода на них давно прошла, поверьте слову! А насчет Евгения Владимировича Зяблина, так если я в шутку – и то не в глаза ему – Потемкиным его называю, так в действительности-то я к нему, скажу вам откровенно, как к родному привязался. Барин, говорю, воспитанный, деликатный, и в доме его не слышно… Одна слабость…

– «Слабость», – как бы испуганно повторила дочь покойного Дмитрия Сергеевича Буйносова.

– Самая невинная, не беспокойтесь, – рассмеялся опять ее собеседник, – туалет. По целым часам проводит старичок у зеркала, галстуки новенькие подвязывает да ботинки примеряет… Открыл я ему кредит до 800 рублей у портного моего и сапожника в Москве, – он и блаженствует… Так вот-с, если вам угодно будет его себе в шафера взять, он таким джентльменом выйдет венец над вами держать, что лучше и не надо.

– Я очень рада буду, – сказала Антонина Дмитриевна, помолчала и чрез минуту: – А после свадьбы куда мы с вами? – спросила она небрежным тоном.

Сусальцев несколько оторопел:

– Я полагал, поживем в имении… Ведь у меня в Сицком дом – дворец, Антонина Дмитриевна, – добавил он в виде убеждающего довода.

– Знаю… но я думала…

– Что вы думали, красавица моя? Как прикажете, так и будет!

– Я полагаю, что так как мы думаем жениться тотчас после… этой смерти, здесь кругом всякие толки пойдут, вы сами сейчас упомянули об этом. Я вообще глубоко равнодушна к тому, что про меня могут сказать; вы не знаю!.. Во всяком случае лучше, чтобы ни до вас, ни до меня не доходили пока никакие людские пересуды и сплетни. A для этого, по-моему, самое разумное уехать.

– И то дело, – согласился он с полувздохом. – Куда же прикажете?

– За границу.

– Можно!.. В местечко Париж, первым делом, разумеется? Могу послужить вам надежнейшим гидом. За науку много там денег просадил…

– Вы говорите свободно по-французски? – сочла нужным справиться Антонина.

– Говорю… A по-английски и совсем хорошо, – отвечал Пров Ефремович, – отец покойный три года выдержал меня на конторе у мистера Броули и К° в Лондоне… A для чего это вы меня спросили, говорю ли я по-французски? – молвил он через миг.

– Хотела знать…

Не совсем искренняя усмешка пробежала по его губам:

– Боитесь, чтоб я в обществе держать себя прилично не умел… Будьте покойны, прелесть моя, не посрамим земли русской и Богом данной нам аристократки-женушки.

Он еще раз наклонился к ее руке и целовал ее с тою преувеличенною галантерейностью, с какою на французских сценах изображаются маркизы и герцоги ancien régime2. Он все это, очевидно, отметил в памяти в пору побывок своих в Париже, где он действительно в молодые годы много денег «за науку просадил» с «артистками» «Délassements comiques»3 и иных подобных бульварных театров.

– Перестаньте вздор говорить, – сказала Антонина, шутливо ударив его пальцами по руке, – a распорядитесь лучше, чтобы коляску вашу подавали, ехать в город, так сейчас. Ступайте, a я оденусь и сойду к вам на крыльцо.

– Повинуюсь моей повелительнице!..

Он все так же преувеличенно церемонно расшаркнулся пред нею и вышел из комнаты своею увесистою, слегка вздрагивавшею, как от преизбытка силы, походкой.

«Повелительница» его вдумчиво, нахмуренным и долгим взглядом повела ему вслед, потянулась в своем кресле, высоко подняв руки над головой, и, как бы от неодолимого утомления уронив их разом на колени, прошептала:

– Уф, как с ним трудно будет!..

XIII

Quo vos vi, e quo vos vey1!..

Из поэзии трубадуров.

Sunt lacrimae rerum2.