Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

не найдя тебя дома. Не могу передать, как я раздавлен всей этой историей. Представляю, что́ ты должен чувствовать. Но где ты был? Поехал к ее матери? Я думал было отправиться следом. В газете указали адрес. Где-то на Юстон-роуд, верно? Но я побоялся оказаться неуместным, ибо мне никак не облегчить ее горе. Бедная женщина! В каком она, должно быть, сейчас состоянии! И ведь это ее единственный ребенок! Что она говорит?

– Мой дорогой Бэзил, откуда же мне знать? – досадливо пробормотал Дориан Грей, потягивая бледно-желтое вино из изысканного бокала венецианского стекла с золотыми бусинками. – Я был в Опере. Ты вполне мог приехать туда. Я познакомился с леди Гвендолен, сестрой Гарри. Мы сидели в ее ложе, и она была совершенно обворожительна. У Патти божественный голос. Не будем говорить об ужасных вещах. Если не говоришь о чем-то, то этого как бы и нет. Гарри считает, что реальность событиям придают наши разговоры. Могу тебе сообщить, что она не была единственным ребенком. У матери есть еще сын, полагаю, очаровательный паренек. Но он далек от театра. Кажется, моряк. А теперь расскажи, как у тебя дела, над какой картиной ты сейчас работаешь.

– Ты поехал в Оперу? – медленно заговорил Холлуорд сдавленным голосом. – Ты поехал в Оперу, когда Сибил Вейн лежала мертвая в каких-то убогих комнатушках? Ты способен рассказывать мне о других женщинах, по твоим словам очаровательных, и о божественном пении Патти, а девушку, которую ты любил, в это время ожидает безмолвие могилы и вечный сон? Послушай, друг мой, ты хоть понимаешь, какие ужасы предназначены этому маленькому белоснежному телу?

– Прекрати, Бэзил! Я не желаю тебя слушать! – вскочив, закричал Дориан. – Не надо мне про такое говорить! Что сделано, то сделано. Прошлое осталось в прошлом.

– Вчерашний день для тебя уже прошлое?

– Какая разница, сколько времени миновало? Только ограниченным людям требуются годы, чтобы избавиться от чувства. Человек, владеющий собою, может прекратить горевать с той же легкостью, с какой придумать для себя новое развлечение. Я не хочу быть рабом своих чувств. Я намерен использовать их, наслаждаться и повелевать ими.

– Дориан, ты говоришь чудовищные вещи! Что-то заставило тебя полностью перемениться. С виду ты все такой же чудесный мальчик, который много дней приходил ко мне в мастерскую позировать для портрета. Но тогда ты был простодушен, естественен и добр. Ты был самым неиспорченным созданием на свете. А сейчас не пойму, что на тебя нашло. Ты говоришь так, словно у тебя нет сердца, нет жалости. Это все влияние Гарри. Теперь мне ясно!

Юноша покраснел и, подойдя к окну, несколько мгновений смотрел на зеленый, трепещущий на солнце сад.

– Бэзил, я очень многим обязан Гарри, – наконец сказал он. – Гораздо большим, чем тебе. Ты всего лишь научил меня тщеславию.

– И я за это наказан, Дориан… или буду когда-нибудь наказан.

– Не понимаю, о чем ты, Бэзил! – воскликнул юноша, обернувшись. – Не представляю, что тебе от меня надо. Скажи, наконец: чего ты хочешь?

– Я хочу видеть того Дориана Грея, которого писал, – с грустью ответил художник.

– Бэзил, – сказал юноша, подойдя и положив руку ему на плечо, – ты пришел слишком поздно. Вчера, когда я узнал, что Сибил Вейн покончила с собой…

– Покончила с собой! Боже правый! Это точно? – воскликнул Холлуорд, с ужасом глядя на Дориана.

– Дорогой мой Бэзил! Не думаешь же ты, что произошел заурядный несчастный случай. Конечно, она убила себя.

Старший друг Дориана закрыл лицо руками.

– Как страшно! – пробормотал он, и дрожь пробежала по его телу.

– Нет, – сказал Дориан Грей, – ничего страшного здесь нет. Произошла одна из величайших романтических трагедий нашего века. Как правило, люди, играющие на сцене, живут совершенно обыкновенной жизнью. Они хорошие мужья или верные жены – в общем, невыносимо скучные. Ты понимаешь, о чем я? Обо всех этих буржуазных добродетелях. Но Сибил была совсем не такой! В ее жизни случилась самая прекрасная трагедия. Она всегда была героиней. В последний вечер в театре – когда ты ее видел – она так плохо играла, потому что познала настоящую любовь. Когда же поняла, что этой любви не бывать, она умерла, как умерла бы Джульетта. И Сибил вновь перешла в чертоги искусства. В ней есть что-то от мученицы. Ее смерть несет в себе всю патетическую бессмысленность мученичества, всю впустую растраченную красоту. Но, как я уже говорил, ты не должен думать, что я не страдал. Если бы ты пришел ко мне вчера в определенный час – наверное, в половине шестого или без четверти шесть, – ты застал бы меня в слезах. Даже Гарри, который был здесь и который, кстати, принес мне это известие, не представлял в полной мере, какие муки мне пришлось вынести. Я страдал безмерно. Но потом все прошло. Я не могу заставить себя переживать такое второй раз. Никто не может, кроме разве что людей сентиментальных. А вот ты, Бэзил, ужасно несправедлив. Ведь ты пришел утешить меня, что с твоей стороны очень мило. Но, увидев, что я спокоен, ты сразу разбушевался. Разве так ведут себя соболезнующие? Ты напомнил мне историю, которую Гарри рассказывал об одном филантропе. Он двадцать лет своей жизни положил на то, чтобы то ли удовлетворить жалобу кого-то обиженного, то ли изменить несправедливый закон, – точно не помню. В конце концов он своего добился, но его разочарованию не было предела. Больше ему просто нечем стало заниматься, он чуть не умер от тоски и превратился в убежденного мизантропа. Впрочем, милый мой старина Бэзил, если ты действительно хочешь меня утешить, лучше научи, как забыть произошедшее или как смотреть на него исключительно глазами художника. Не Готье[49] ли писал о la consolation des arts[50]? Помню, как-то раз у тебя в мастерской мне попался томик в веленевой обложке, и там я наткнулся на эту восхитительную фразу. Нет, я не похож на молодого человека, о котором ты рассказывал, когда мы вместе ездили в Марлоу. Тот утверждал, что во всех жизненных невзгодах любого утешит желтый атла́с. Да, я люблю красивые вещи, которые можно потрогать и подержать в руках. Старинная парча, зеленая бронза, лакированные шкатулки, вещицы из слоновой кости, изысканная обстановка, роскошь и пышность – все это доставляет мне немалое удовольствие. Но способность к эстетическому восприятию, которую они создают или так или иначе во мне раскрывают, для меня неизмеримо важнее. Стать зрителем собственной жизни, как говорит Гарри, означает избежать жизненных страданий. Я понимаю: ты удивляешься моим мыслям. Но ты даже не догадываешься, как я вырос. Когда мы познакомились, я был школьником. Теперь я мужчина. У меня новые чувства, новые мысли, новые идеи. Я стал другим, но ты не должен из-за этого меньше меня любить. Я изменился, но ты всегда должен оставаться моим другом. Конечно, Гарри мне очень нравится. Однако я знаю: ты лучше, чем он. Не сильнее его, потому что слишком боишься жизни, но лучше. Как когда-то мы были счастливы вместе! Не уходи от меня, Бэзил, и не спорь со мной. Я такой, какой я есть. Больше мне нечего сказать.

Художник почувствовал, что он странным образом тронут. Юноша был ему бесконечно дорог, ибо вызвал кардинальный перелом в его творчестве. Холлуорду не хватило бы духу снова упрекать Дориана. В конце концов, его безразличие – это, возможно, всего лишь минутное настроение, и оно скоро пройдет. В нем все еще есть много хорошего и благородного.

– Что ж, Дориан, – сказал он с грустной улыбкой, – после нынешнего разговора я больше не буду вспоминать об этом ужасном происшествии. Надеюсь только, что в связи с ним не всплывет твое имя. Сегодня начинается судебный допрос. Тебя уже вызывали?

Дориан покачал головой. При слове «допрос» на его лице появилось недовольное выражение. В таких делах непременно сквозит что-то грубое и пошлое.

– Они не знают, как меня зовут, – ответил он.

– Но она-то наверняка знала?

– Только имя, хотя я уверен, что она его никому не назвала. Однажды она сказала, что всем очень любопытно, кто я такой, но она неизменно