Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

газетт». Было ясно, что Виктор вернулся. Дориан заволновался: не встретился ли камердинер с багетчиками в холле, когда те выходили из дома, и не выведал ли у них, зачем их вызывали? Виктор наверняка заметит отсутствие картины – вернее, уже заметил, пока накрывал к чаю. Ширму обратно не поставили, и пустое место на стене бросалось в глаза. Не исключено, что однажды ночью он увидит, как камердинер пробирается по лестнице наверх и пытается вскрыть замок. Страшно иметь в доме шпиона! Не раз он слышал истории о богатых людях, которых всю жизнь шантажировал какой-нибудь слуга, прочитавший письмо, подслушавший разговор, нашедший визитную карточку с неким адресом, извлекший из-под подушки засохший цветок или помятое кружево.

Вздохнув, он налил себе чаю и принялся читать записку от лорда Генри. Тот писал, что посылает ему вечернюю газету и книгу, которая, возможно, его заинтересует, и что он собирается быть в клубе в четверть девятого. Дориан неспешно развернул «Сент-Джеймс газетт» и начал перелистывать страницы. На пятой странице его внимание привлекла отчеркнутая красным карандашом заметка. Прочел он следующее:

«СУДЕБНЫЙ ДОПРОС ПО ДЕЛУ О СМЕРТИ АКТРИСЫ. Сегодня утром окружным коронером мистером Дэнби был проведен судебный допрос в Белл-Таверн, на Хокстон-роуд по поводу скончавшейся Сибил Вейн, молодой актрисы, в последнее время выступавшей в Королевском театре в Холборне. Было вынесено решение о смерти в результате несчастного случая. Глубокое сочувствие было высказано матери покойной, которая пребывала в чрезвычайном волнении во время дачи собственных показаний, а также во время показаний доктора Биррелла, проводившего вскрытие».

Нахмурившись, Дориан, разорвав газету надвое, прошел в другой конец комнаты и выбросил обрывки. До чего мерзко! И как эта мерзость все испортила! Досадно, что лорд Генри ее прислал. А уж отчеркивать красным карандашом заметку было просто неразумно. Виктор мог прочесть. Не так уж плохо он знает английский.

Не исключено, что камердинер и в самом деле что-то прочитал и уже начал его подозревать. Впрочем, какое это имеет значение? Какая связь между Дорианом Греем и смертью Сибил Вейн? Бояться нечего. Дориан Грей ее не убивал.

Взгляд юноши упал на присланную лордом Генри желтую книгу. Любопытно, о чем она? Он подошел к восьмиугольному газетному столику жемчужно-серого цвета, который всегда казался ему произведением каких-то удивительных египетских пчел, строивших свои соты из серебра, взял томик и, усевшись в кресло, начал его перелистывать. Через несколько минут он увлекся. Столь странная книга еще никогда не попадалась ему в руки. В изысканном облачении под звуки флейт перед ним как будто двигались безмолвным шествием все пороки мира. То, о чем он лишь смутно мечтал, вдруг стало обретать реальные черты, а то, о чем он даже не думал мечтать, постепенно открывалось ему.

Это был роман, но без сюжета и с одним героем. Скорее просто психологическое исследование личности некоего молодого парижанина, который в девятнадцатом веке попробовал воплотить в собственной жизни все существующие страсти и образ мыслей других веков, вобрав в себя различные настроения, подверженные воздействию мирового духа. По причине их искусственной природы ему нравились те формы отречения, которые человечество неразумно зовет добродетелями, но не меньше его привлекали и естественные проявления бунтарства, которые мудрецы все еще называют грехом. Стиль книги отличался редкой изощренностью, одновременно яркой и туманной, обилием арго и архаизмов, технических терминов и витиеватых парафраз, характерных для работ лучших французских символистов. Там встречались метафоры, причудливые, как орхидеи, и столь же тонких оттенков. Чувственная жизнь описывалась в терминах мистической философии. Иногда трудно было понять, читаешь ли ты о религиозном экстазе какого-то средневекового святого или о нездоровых признаниях современного грешника. Книга источала яд. Тяжелый аромат благовоний, витающий на ее страницах, словно одурманивал мозг. Сама ритмика фраз, тонко выверенная размеренность их музыки, наполненной сложными рефренами и блестящими повторами отдельных частей, по ходу чтения одной главы за другой рождала в сознании юноши подобие забытья, болезненной мечтательности, и он уже не замечал, что день угасает и в комнату начинают прокрадываться тени.

В окнах сияло безоблачное небо цвета зеленой меди, пронзенное одной-единственной звездой. Он читал при ее тусклом свете, пока мог разбирать слова. Потом, после нескольких напоминаний камердинера, что время позднее, он поднялся и по дороге в другую комнату положил книгу на флорентийский столик, всегда стоявший у кровати. После чего начал переодеваться к ужину.

В клуб он приехал около девяти и нашел там лорда Генри, со скучающим видом сидевшего в маленькой столовой в полном одиночестве.

– Прощу прощения, Гарри! – воскликнул он. – Но, честное слово, ты сам виноват в моем опоздании. Меня так увлекла книга, которую ты прислал, что я совершенно забыл о времени.

– Да, я был уверен, что она тебе понравится, – ответил лорд Генри, поднявшись.

– Я не сказал, что она мне понравилась. Я сказал, что она меня увлекла. Между первым и вторым огромная разница.

– Ага! Значит, ты уже это понял? – пробормотал лорд Генри.

И они направились в столовую.

Глава XI

Многие годы Дориан Грей не мог освободиться от влияния этой книги. Или, наверное, правильнее будет сказать, что он вовсе не пытался от него освободиться. Раздобыв в Париже не менее девяти непереплетенных экземпляров первого издания крупного формата, он заказал обложки разных цветов, чтобы они соответствовали различным его настроениям и переменчивым причудам, над которыми, похоже, он иногда почти совершенно терял контроль. Герой книги, молодой красавец-парижанин, в чьей натуре странным образом переплелись романтические и исследовательские свойства, стал для него прообразом его самого. И вся книга виделась Дориану историей собственной жизни, хоть и написанной задолго до того, как он ее прожил.

В одном, впрочем, он был счастливее этого выдуманного литературного персонажа. Он никогда не знал – да у него и не было на то причины – страшной боязни зеркал, водной глади и полированных металлических поверхностей, которую так рано ощутил молодой парижанин из-за внезапного увядания своей красоты – красоты, судя по всему, редкостной. Почти со злорадством – а ведь злость почти всегда присутствует в ликовании и уж непременно в наслаждении – он читал последнюю часть книги, где трагически, хотя, быть может, чересчур преувеличенно изображались горе и отчаяние человека, утратившего то, что он ценил в других и в окружающем мире более всего.

Ибо поразительная красота, очаровавшая Бэзила Холлуорда и, кроме него, многих других, казалось, никогда не покинет Дориана. Даже те, до кого доходили о нем самые темные слухи, никак не могли поверить этим россказням, если встречались с их героем (а время от времени по Лондону распространялись невероятные истории о его образе жизни, который становился предметом обсуждения в клубах). У Дориана всегда был вид человека, не запятнанного житейской грязью. Стоило ему появиться в гостиной, как мужчины, минуту назад позволявшие себе непристойности, сразу же замолкали. Им делалось неловко от явственно читавшихся в его лице признаков душевной чистоты. Само присутствие Дориана Грея навевало воспоминания об их собственной давно утраченной невинности. Было удивительно, как столь милый и изысканный человек смог избежать печати, которую неизбежно накладывает возраст, – печати одновременно порочной и чувственной.

Часто, возвращаясь домой после очередного таинственного и длительного отсутствия, вызывавшего странные предположения среди его друзей или тех, кто считали себя таковыми, Дориан с опаской пробирался наверх к запертой комнате, открывал ее ключом, который теперь всегда держал при себе, и, встав с зеркалом в руке перед работой Бэзила Холлуорда, смотрел поочередно то на порочное, стареющее лицо на полотне, то на прекрасное, юное лицо, улыбающееся ему с гладкой зеркальной поверхности. Резкий контраст лишь усиливал наслаждение. Он все больше влюблялся в собственную красоту и все сильнее интересовался разложением своей души. Он внимательнейшим образом, причем иногда с чудовищной, жуткой радостью, рассматривал уродливые морщины, избороздившие лоб или собравшиеся