Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

в уголках полных, чувственных губ, и временами гадал, что же все-таки страшнее: признаки старения или порока? Он подносил свои белые руки к огрубевшим, отечным рукам на портрете и улыбался. Насмехался над утратившим стройность телом и слабеющими ногами.

Правда, были моменты, когда ночью, лежа без сна в своей полной тонких ароматов спальне или в грязной каморке гнусного притона неподалеку от доков, куда он повадился ходить переодетый и под чужим именем, он раздумывал над гибелью собственной души и испытывал сожаление, еще более щемящее оттого, что оно было от начала до конца эгоистичным. Но такое случалось редко. Любопытство к жизни, которое пробудил в нем лорд Генри, когда они сидели в саду их общего друга, казалось, усиливалось по мере насыщения. Чем больше он узнавал, тем сильнее становилось желание узнать что-то еще. Утоляя этот безумный голод, Дориан делался все ненасытнее.

Однако он не терял благоразумия, во всяком случае, пока вращался в светских кругах. Раз или два в месяц зимой и каждую среду вечером во время летнего сезона распахивались двери его прекрасного особняка, где самые знаменитые и модные музыканты восхищали гостей своим чудесным искусством. В подготовке небольших ужинов Дориана Грея всегда принимал участие лорд Генри. Они славились не только продуманным отбором гостей и умением их удачно рассадить, но и изысканным вкусом при украшении стола – пленительной тонкой симфонией экзотических цветов, вышитых скатертей, старинной золотой и серебряной посуды. Надо сказать, что многие, особенно очень молодые люди, видели в Дориане Грее (или думали, что видели) реальное воплощение того типа человека, о котором им случалось мечтать в Итоне или Оксфорде, – совмещавшего истинную культуру исследователя с изяществом, оригинальностью и безупречными манерами гражданина мира. Для них он принадлежал к той породе людей, кто, по слову Данте, желает достичь идеала, боготворя Красоту. Как и Готье, он был как раз тем человеком, для которого и «существует видимый мир».

Дориан, безусловно, считал Жизнь первым и величайшим из всех искусств. Остальные искусства были всего лишь прелюдией. Мода, благодаря которой нечто, по-настоящему оригинальное, на мгновение становится всеобщим, и дендизм как своеобразная попытка утвердить абсолютную современность Прекрасного, конечно, обладали для Дориана своим очарованием. Его манера одеваться и модные стили, которым он иногда следовал, заметно повлияли на юношей, щеголявших на балах в Мейфэре и в клубах на Пэлл-Мэлл[56]. Они подражали Дориану во всем, стараясь копировать непринужденную прелесть его изящного, хотя и не слишком серьезного франтовства.

Ибо, хотя он был вполне готов принять положение, практически сразу же обеспеченное ему по достижении совершеннолетия, и в самом деле получал тайное удовольствие от мысли, что может играть в современном Лондоне ту же роль, что автор «Сатирикона» играл в Риме при императоре Нероне, все-таки ему хотелось быть кем-то более значимым, чем просто arbiter elegantiarum[57], на чей вкус полагаются, когда надевают драгоценности, завязывают галстук или берут в руки трость. Дориану мечталось создать новый уклад жизни, философски обоснованный и имеющий строгие принципы, и полностью воплотить его в жизнь посредством одухотворения чувственности.

Преклонение перед чувствами часто и вполне справедливо осуждалось человечеством, поскольку людям присуща врожденная, инстинктивная боязнь страстей и ощущений, которые, как им кажется, способны поработить. К тому же они разделяют их с существами, стоящими на более низкой ступени развития. Но, как полагал Дориан Грей, истинную природу чувств человечеству до сих пор не удалось разгадать. Их отнесли к проявлениям варварским и животным лишь потому, что люди постоянно иссушали свои чувства из желания их укротить или убивали страданием, вместо того чтобы попытаться сделать их элементами новой духовности, главной особенностью которой должно было бы стать интуитивное восприятие Прекрасного. Оглядываясь на пройденный человечеством исторический путь, Дориан испытывал постоянное ощущение утраты. Столько всего потеряно! И ради каких ничтожных целей! Человек с безумным упрямством отвергал чувственность, от страха прибегая к чудовищным формам самоистязания и самоотречения. Результатом же было падение бесконечно более ужасное, чем мифическое падение, от которого он в своем невежестве надеялся спастись. Природа проявила удивительную ироничность, выгнав анахорета в пустыню, чтобы он делил пищу с дикими зверями, а отшельнику дав в товарищи обитавших в полях животных.

Да, верно предрекал лорд Генри, что должен возникнуть новый гедонизм, и он перестроит жизнь, избавит ее от свойственного ей сурового, никому не нужного пуританства, странным образом возрождающегося в наши дни. Новому гедонизму, несомненно, понадобится помощь разума, однако он никогда не возьмет на вооружение теорию или систему взглядов, зовущих так или иначе жертвовать чувственным опытом. Целью его должен стать именно опыт, но не его плоды, причем неважно, горькие они или сладкие. Такому гедонизму не следует знать ни аскетизма – ибо он убивает чувства, ни примитивного разврата – ибо он их притупляет. Гедонизм призван научить человека погружаться в каждое мгновение жизни, ведь сама по себе жизнь есть всего лишь мгновение.

Мало кому из нас не приходилось просыпаться в предрассветный час такой ночью, когда спишь без снов и почти влюбляешься в смерть, или такой, когда испытываешь ужас или нездоровую радость, наблюдая проносящиеся по закоулкам твоего сознания фантомы, куда более страшные, чем сама реальность, – фантомы, исполненные яркой жизнью гротеска, придающего силу и долговечность готическому искусству. Кстати, похоже, что это искусство создается как раз теми, чье сознание привержено болезненной мечтательности. Но постепенно бледные пальчики рассвета начинают перебирать шторы, и кажется, что ткань чуть подрагивает от их прикосновения. Бессловесные тени фантастическими черными пятнами заползают в углы комнаты и прячутся там. Слышится щебет птиц в листве за окном или шум идущих на работу людей, а иногда вздохи и завывания ветра, дующего с гор и блуждающего по тихому жилищу, словно он боится разбудить спящих, однако непременно должен выгнать Сон из его пурпурного убежища. Слой за слоем поднимается тонкая вуаль туманной дымки, вещи понемногу вновь обретают свою форму и цвет, и мы видим, как, повинуясь древнему обычаю, рассвет преображает мир. Подернутые пеленою зеркала возвращаются к обычной жизни отражений. Потухшие свечи стоят там, где мы их оставили, рядом с ними лежит наполовину разрезанная книга, которую мы читали, или увядший цветок, который украшал на балу петлицу нашего фрака, а может, это письмо, которое мы побоялись прочесть или, наоборот, перечитывали слишком часто. И нам кажется, что ничего не изменилось. Из призрачных ночных теней встает обычная, знакомая жизнь. Нам нужно вновь начинать жить с того момента, когда она замерла вчера, и нас подтачивает ужасное ощущение: необходимость вновь искать силы для томительного круговорота одних и тех же дел и поступков. Но бывает, у нас возникает неистовое желание однажды утром открыть глаза и увидеть мир, который, к нашей радости, был перестроен заново темной ночью, мир новых и свежих красок и форм, изменившийся или таящий в себе иные секреты, мир или вовсе без прошлого, или где прошлому отводится ничтожно мало места, но в любом случае избавленный от обязательств и сожалений, ибо воспоминания о радости тоже могут быть горькими, а воспоминания о наслаждении – болезненными.

Именно сотворение таких миров представлялось Дориану Грею истинной целью или одной из истинных целей жизни. В поисках ощущений, которые одновременно новы и упоительны и к тому же обладают некоей романтической необычайностью, он частенько примерял на себя идеи, заведомо чуждые его натуре, поддавался их коварному влиянию и затем, так или иначе перенимая их внешние признаки, удовлетворял свое интеллектуальное любопытство, после чего бросал их с неожиданным безразличием, которое, вообще говоря, свойственно пылкому характеру и, согласно современным психологам, часто является его отличительной чертой.

Ходили слухи, что однажды он чуть было не принял католичество, ибо его, несомненно, привлекали обряды католической церкви. Ежедневное жертвоприношение в форме евхаристии, более страшное, чем все жертвоприношения античного мира, волновало его не только возвышенным неприятием свидетельств наших чувств, но и примитивной простотой осуществления, вечным пафосом человеческой трагедии, которую это таинство призвано символизировать. Ему нравилось преклонять колени на холодных мраморных