Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

собою летопись его собственной жизни – но не той, которою он жил, совершая поступки и следуя обстоятельствам, а жизни, созданной воображением и подчиненной его сознанию и страстям. Он чувствовал, что знает их всех: странных и жутких персонажей, прошедших по мировой сцене и сделавших порок восхитительным, а зло утонченным. Ему представлялось, что эти жизни неким таинственным образом перешли к нему.

Герой одного замечательного романа, оказавшего большое влияние на жизнь Дориана, погружался в те же фантазии. В седьмой главе он рассказывает, как в образе Тиберия[100] с лавровым венком на голове, дабы иметь защиту от молнии, он сидел в саду на острове Капри и читал непристойные книги Элефантиды[101], а вокруг него с важным видом прохаживались карлики и павлины, и флейтист передразнивал кадильщика, воскуряющего благовония. Став Калигулой[102], этот герой бражничал в конюшне с наездниками в зеленых одеждах и ел из яслей слоновой кости в компании лошади в драгоценной налобной повязке. В образе Домициана[103] он бродил по коридору, увешанному зеркалами в мраморных рамах, ища потухшим взглядом отражение кинжала, которому суждено прервать его жизнь, и изнывал от ennui[104], этой ужасной taedium vitae[105], которая поражает тех, кто ни в чем не знает отказа. Сквозь прозрачный изумруд он смотрел на кровавую бойню на арене цирка, а потом на носилках, украшенных пурпуром и жемчугом, мулы с серебряными подковами влекли его по Гранатовой улице в «Золотой дом», и по дороге народ выкрикивал его имя: Нерон Цезарь[106]. Превратившись в Гелиогабала, он подкрашивал себе лицо и прял вместе с женщинами, а потом привез из Карфагена Луну и сочетал ее мистическим браком с Солнцем.

Снова и снова Дориан перечитывал эту фантастическую главу и еще две, следующие сразу за ней, где, как на причудливых гобеленах или изысканных эмалях, изображались страшные и прекрасные личности, кого Порок, Кровь и Скука превратили в чудовищ или свели с ума. Миланский герцог Филиппо[107], зверски убив жену, намазал ей губы алым ядом, чтобы ее возлюбленный отравился, целуя свою мертвую любимую. Венецианец Пьетро Барбо, известный как папа Павел Второй[108], в своем тщеславии хотел называться Formosus[109], и тиара его стоимостью в двести тысяч флоринов была куплена ценою ужасного греха. Джан Мария Висконти[110] травил людей собаками, но, когда был убит, любившая его проститутка покрыла тело покойника розами. На страницах книги появлялся и Борджиа на белом коне, скачущий бок о бок с Братоубийством в мантии, запятнанной кровью Перотто[111]. А Пьетро Риарио[112], сын и миньон папы Сикста Четвертого[113], молодой кардинал-архиепископ Флоренции, чья развращенность ничуть не уступала его красоте, принимал Элеонору Арагонскую[114] в шатре из белого и красного шелка с изображением нимф и кентавров. Это он покрасил мальчика золотой краской, чтобы тот прислуживал на пиру, словно Ганимед или Гилас[115]. Лишь зрелище смерти излечивало меланхолию Эццелино[116], который так же страстно любил кровь, как некоторые – красное вино, за что получил прозвище Сын Дьявола, обманувшего своего отца, когда играл с ним в кости на свою душу. Джамбаттиста Чибо словно в насмешку взял себе имя Иннокентий[117]. Это в его онемелые жилы врач-еврей влил кровь трех мальчиков. Сиджизмондо Малатеста[118], возлюбленный Изотты и правитель Римини, чье чучело как врага Божьего и человеческого было сожжено в Риме, задушил салфеткой свою жену Полиссену, преподнес другой своей жене Жиневре д’Эсте изумрудный кубок с ядом и, следуя своей гнусной страсти к Изотте, построил в ее честь языческий храм, где проводились христианские богослужения. Карл Шестой[119] воспылал такой страстью к жене своего брата, что один прокаженный предрек ему безумие, и, когда разум его и вправду ослабел и стал неуправляемым, мог успокоиться, лишь глядя на сарацинские карты с изображением Безумия, Смерти и Любви. В укороченном колете и в шляпе, украшенной драгоценными камнями, Грифонетто Бальони[120] с кудрями, подобными листьям аканта, жестокий убийца Асторре, его невесты и Симонетто с пажом, обладал такой красотой, что, когда лежал, умирая, на желтой пьяцце в Перуджи, даже ненавидевшие его не могли сдержать слез, а Атланта, ранее проклявшая его, теперь благословила.

Все эти люди имели страшную притягательную силу. Они снились Дориану ночью и будоражили его воображение днем. В эпоху Возрождения были известны удивительные способы отравления: отравление с помощью надетого шлема и зажженного факела, вышитой перчатки и драгоценного веера, золоченого футлярчика с ароматическим шариком и янтарного ожерелья. Дориан же был отравлен книгой. В иные моменты он смотрел на зло как всего лишь на средство воплощения своего представления о Прекрасном.

Глава XII

Это случилось девятого ноября, накануне его тридцать восьмого дня рождения, как он впоследствии вспоминал.

Около одиннадцати часов закутанный в меховую шубу, потому что ночь была холодной и туманной, Дориан шел домой после ужина у лорда Генри. На углу Гроувенор-сквер и Саут-Одли-стрит мимо него в тумане, подняв воротник, очень быстро прошел человек в сером пальто с пелериной. В руке человек держал саквояж. Дориан его узнал. Это был Бэзил Холлуорд. Странный, необъяснимый страх охватил Дориана. Сделав вид, будто не заметил прохожего, он поспешил к дому.

Однако Холлуорд его заметил. Дориан услышал, как художник сначала остановился на мостовой, а потом торопливо пошел вслед за ним. И через несколько мгновений рука Бэзила легла ему на плечо.

– Дориан! Как же мне повезло! Я с девяти часов сидел у тебя в библиотеке и ждал тебя. В конце концов мне стало жаль уставшего слугу, и я велел ему выпустить меня и идти спать. В полночь я еду поездом в Париж, но до отъезда мне очень хотелось с тобой повидаться. Когда ты прошел мимо, я вроде бы признал тебя, вернее твою шубу, но не был до конца уверен. А ты меня разве не узнал?

– В этаком-то тумане, дорогой мой Бэзил? Да я не узнаю даже Гроувенор-сквер. Думаю, мой дом где-то здесь, хотя не поручусь. Жаль, что ты уезжаешь, мы не виделись целую вечность. Но, полагаю, ты скоро вернешься?

– Нет, я уезжаю из Англии на полгода. Собираюсь арендовать парижскую студию и засесть там, пока не напишу великую картину, которая пока существует лишь в моей голове. Однако я хотел поговорить не обо мне. Вот и твоя дверь. Разреши мне зайти на минутку. Мне надо кое-что тебе сказать.

– Я буду счастлив. Но ты точно не опоздаешь на поезд? – медленно произнес Дориан, поднявшись на ступеньки и открыв ключом дверь.

Сквозь туман еле-еле пробивался свет от фонаря, и Холлуорд взглянул на часы.

– У меня еще уйма времени. Поезд отходит в четверть первого, а сейчас только одиннадцать. По правде говоря, когда мы встретились, я как раз шел в клуб искать тебя там. Меня, как видишь, багаж не задержит, потому что все тяжелые вещи я уже отправил. Со мной лишь этот саквояж, так что до вокзала Виктория я доберусь минут за двадцать.

Дориан с улыбкой посмотрел на Бэзила:

– Вот и все, что нужно для путешествия модному художнику! Саквояж «Гладстон» и пальто! Входи, иначе туман заползет в дом. И пожалуйста, не говори ни о чем серьезном. В наше время ничего серьезного не случается. По крайней мере, не должно случаться.

Холлуорд покачал головой и, войдя в дверь, последовал за Дорианом в библиотеку. В большом открытом камине ярко горели дрова. Лампы были зажжены, на столике «маркетри» стоял открытый голландский серебряный футляр для алкогольных напитков с несколькими сифонами и большими хрустальными бокалами.

– Как видишь, Дориан, твой камердинер устроил меня как дома. Принес мне все, что моей душе угодно, включая твои лучшие папиросы с золотистым фильтром. Такой гостеприимный человек! Мне он нравится гораздо больше, чем тот француз, который служил у тебя раньше. Кстати, что с ним сталось?

Дориан пожал плечами:

– Насколько мне известно, он женился на горничной