Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

– Значит, ты больше не видишь в ней свой идеал? – с горечью спросил Дориан.

– Мой идеал, как ты говоришь…

– Нет, как ты́ когда-то говорил.

– В нем не было ничего греховного, ничего постыдного. Ты был для меня таким идеалом, который мне больше никогда не встретится. А здесь я вижу лицо сатира.

– Лицо моей души.

– Боже! Кого же я боготворил? У него глаза дьявола.

– В каждом из нас живет и ад, и рай, Бэзил! – вскричал Дориан, отчаянно махнув рукой.

Холлуорд вновь повернулся к портрету и долго в него вглядывался.

– Господи, если это правда, – воскликнул он, – и ты так распорядился своею жизнью, то ты еще хуже, чем считают твои враги!

Художник поднес свечу к холсту и стал внимательно его изучать. Верхний слой красок казался совершенно нетронутым с той самой поры, когда он закончил работу. Омерзение и ужас порождались чем-то изнутри. Портрет зажил собственной жизнью, отчего порок, словно проказа, стал постепенно разъедать его черты. Гниющий труп в сырой могиле был менее страшен.

Рука Холлуорда дрогнула, огарок выпал из подсвечника на пол и лежал, то вспыхивая, то угасая. Художник потушил его ногой. Потом бросился на шаткий стул у стола и закрыл лицо руками.

– Боже милостивый, Дориан! Какой урок! Какой ужасный урок!

Ответа не последовало, но он слышал, как молодой человек плачет у окна.

– Молись, Дориан, молись, – пробормотал он. – Как нас учили молиться в детстве? «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого»[122]. «Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня»[123]. Давай помолимся вместе. Молитва твоей гордыни была услышана. Значит, и молитва покаяния тоже будет услышана. Я слишком тебя боготворил. И теперь мы оба наказаны.

Дориан Грей медленно обернулся и взглянул на Холлуорда затуманенными от слез глазами.

– Слишком поздно, Бэзил, – неуверенно сказал он.

– Слишком поздно никогда не бывает, Дориан. Давай встанем на колени и попробуем. Может, слова позабылись, но где-нибудь найдется молитвенник. «Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю»[124].

– Эти слова для меня уже ничего не значат.

– Замолчи! Не говори так. Ты и без того достаточно нагрешил в жизни. О Господи! Неужто ты не видишь, с какой злобой это проклятое существо косится на нас?

Дориан Грей посмотрел на картину, и вдруг на него нахлынуло неудержимое чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, словно его подсказал образ на холсте – прошептал что-то своими ухмыляющимися губами. В Дориане проснулось бешенство загнанного зверя: за всю свою жизнь он ни к кому не питал такой ненависти, как к человеку, сидящему у стола. Диким взглядом он обвел комнату. Что-то блеснуло на крышке расписного сундука напротив. Он посмотрел туда и понял, что это такое. Несколько дней назад он принес сюда нож, чтобы отрезать кусок веревки, и позабыл убрать. Дориан медленно двинулся к нему. Он прошел мимо Холлуорда, а когда оказался за спиной художника, быстро схватил нож и обернулся. Холлуорд пошевелился, словно собираясь встать. Тут Дориан кинулся на него и вонзил нож в артерию за ухом. Прижав голову художника к столу, он снова и снова бил его ножом.

Послышался сдавленный стон и страшный клокочущий звук захлебывающегося кровью человека. Руки Холлуорда трижды конвульсивно вытянулись, нелепо растопырив негнущиеся пальцы. Дориан ударил еще два раза, но художник больше не двигался. Что-то закапало на пол. Дориан подождал, все еще прижимая его голову к столу. Потом бросил на стол нож и прислушался.

Ни звука, только капли падали на протертый ковер: кап-кап. Он открыл дверь и вышел на лестницу. В доме стояла полная тишина. Никого. Несколько секунд он постоял, перегнувшись через балюстраду и вглядываясь в черный колодец бурлящего мрака. Затем достал ключ, вернулся в комнату и заперся изнутри.

Тело так и сидело на стуле, согнувшись и лежа головой на столе, с вытянутыми вперед невероятно длинными руками. Если бы не красная рваная рана на шее и неподсыхающая черная лужа на столе, можно было бы сказать, что сидящий человек просто уснул.

Как быстро все произошло! Дориан был на удивление спокоен. Он приблизился к окну, открыл его и вышел на балкон. Ветер разогнал туман, сделав небо похожим на гигантский павлиний хвост, украшенный мириадами золотых глаз. Он посмотрел вниз и увидел, как полицейский, совершая свой обычный обход, освещает длинным лучом фонаря двери безмолвных домов. На углу улицы появилось и исчезло малиновое пятно проскользнувшего мимо экипажа. Какая-то женщина в развевающейся шали медленно пробиралась вдоль ограды, то и дело спотыкаясь. Иногда она останавливалась и смотрела назад. Вдруг она запела хриплым голосом. Тогда к ней подошел полицейский и что-то сказал. Она рассмеялась и нетвердой походкой побрела прочь. По скверу пронесся сильный порыв ветра. Газовые фонари замигали и вспыхнули синим светом, а голые деревья замахали во все стороны своими черными, словно железными, ветвями. Задрожав от холода, Дориан вернулся в комнату и закрыл окно.

Он подошел к двери, повернул ключ и отпер ее. На убитого он даже не взглянул. У него было чувство, что сейчас самое главное – не пытаться осознать случившееся. Друг, написавший роковой портрет, причину всех его несчастий, ушел из его жизни. И довольно об этом.

Но тут он вспомнил про лампу. Она была весьма необычная, мавританской работы, из потемневшего серебра с арабесками из вороненой стали и усыпанная крупной бирюзой. Слуга мог заметить ее отсутствие, и тогда возникли бы вопросы. Немного поколебавшись, он все же вернулся и забрал лампу со стола. Пришлось посмотреть на мертвеца. До чего же он неподвижен! Как ужасно белеют его длинные руки! Как будто перед ним лежит страшная восковая фигура.

Заперев дверь, Дориан начал осторожно спускаться вниз по лестнице. Деревянные ступени скрипели, словно стоная от боли. Несколько раз он останавливался и прислушивался. Нет, все тихо. Это лишь его собственные шаги.

Войдя в библиотеку, он заметил в углу саквояж и пальто. Их нужно куда-то спрятать. Открыв потайной шкаф в стене, где хранилась его собственная одежда для ночных похождений, он убрал туда вещи Бэзила. Потом их легко будет сжечь. После этого достал часы. Было без двадцати минут два.

Дориан сел и задумался. Каждый год – даже почти каждый месяц – в Англии людей вешают за то, что он только что совершил. В воздухе витает безумие, толкающее к убийствам. Наверное, какая-нибудь красная звезда подошла слишком близко к Земле… И все же какие есть против него улики? Бэзил Холлуорд ушел от него в одиннадцать. Никто не видел, как он вернулся. Большинство слуг сейчас живут в Сэлби-Роял. Камердинер лег спать… Париж! Да, именно в Париж уехал Бэзил двенадцатичасовым поездом, как и собирался. При редкостной скрытности художника пройдут месяцы, прежде чем возникнут какие-нибудь подозрения. Месяцы! Он сможет уничтожить все следы гораздо раньше.

Неожиданно ему в голову пришла удачная мысль. Он надел шубу, шляпу и вышел в холл. Но, услышав неспешную, тяжелую поступь полицейского, доносившуюся с мостовой, и увидев в окне свет его фонаря, остановился. Стоял и ждал, затаив дыхание.

Через несколько мгновений Дориан отодвинул засов, выскользнул из дома и очень тихо притворил за собой дверь. Потом принялся звонить. Минут через пять появился полуодетый и заспанный камердинер.

– Простите, что пришлось вас разбудить, Фрэнсис, – сказал Дориан, ступив за порог. – Но я забыл ключ. Который теперь час?

– Десять минут третьего, сэр, – ответил камердинер, сонно щурясь на часы.

– Десять минут третьего! Подумать только, как поздно! Разбудите меня утром в девять. У меня есть кое-какие дела.

– Хорошо, сэр.

– Ко мне вечером кто-нибудь заходил?

– Мистер Холлуорд, сэр. Он прождал до одиннадцати и ушел, потому что торопился на поезд.

– Ах как жаль, что мы не повидались! Он ничего не просил передать?

– Нет, сэр, кроме того, что напишет вам из Парижа, если не застанет в клубе.

– Спасибо, Фрэнсис. Не забудьте разбудить меня в девять.

– Да, сэр.

Камердинер зашаркал ночными туфлями, удаляясь по коридору.

Дориан