Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

испытывая такую эгоистичную гордость, что чувствовал почти восхищение от собственных грехов, и с едва заметной ухмылкой смотрел, довольный, на уродливую тень, принужденную нести ношу, которая предназначалась ему самому.

Через несколько лет Дориан уже не мог подолгу жить за пределами Англии. Он отказался от виллы в Трувиле, которую делил с лордом Генри, и от обнесенного глухой стеной белого домика под Алжиром, где они вместе провели не одну зиму. Он не мог вынести разлуки с портретом, ставшим частью его жизни, а кроме того, боялся, что в его отсутствие кто-нибудь найдет способ пробраться в комнату, сломав хитрые засовы, которые было велено поставить на дверь.

Он понимал, что вряд ли взломщики о чем-то догадаются. Несмотря на циничное и отвратительное выражение лица, портрет все еще сохранял несомненное сходство с оригиналом. К какому выводу они могли бы прийти? Он посмеялся бы над всяким, кто вздумал бы задавать вопросы. Не он же его писал. Какое отношение он имеет к этому гнусному и постыдному выражению лица на портрете? Но даже если бы он объяснил, разве ему поверили бы?

И все-таки Дориан боялся. Он частенько принимал в своем огромном доме в Ноттингемшире светских молодых людей, среди которых многие числились его приятелями, и поражал все графство неоправданной роскошью и удивительным великолепием своего образа жизни. Но случалось, что вдруг он оставлял гостей и мчался в Лондон, чтобы проверить, не взломана ли дверь и на месте ли портрет. Что, если украли? Сама мысль заставляла Дориана холодеть от ужаса. Ведь тогда его тайна будет раскрыта. Хотя не исключено, что люди и без того о чем-то подозревают.

И в самом деле, хотя многие были очарованы Дорианом, находилось немало тех, кто относился к нему с подозрением. Его чуть было не забаллотировали в уэст-эндском клубе, хотя по праву рождения и по положению в обществе он должен был беспрепятственно стать его членом. Также рассказывали, что однажды, когда какой-то приятель привел его в курительную комнату клуба Черчилля, герцог Бервик и еще один джентльмен демонстративно встали и вышли. После его двадцатипятилетия странные слухи о нем стали появляться все чаще. Говорили, будто видели, как он буянит с иностранными матросами в гнуснейшем притоне на окраине Уайтчепела, что он водится с ворами и фальшивомонетчиками и даже знаком с приемами их ремесла. Его необъяснимые отлучки приобретали скандальный характер, и, когда после них он вновь появлялся в обществе, люди перешептывались по углам, ухмылялись, проходя мимо, или смотрели холодно и вопросительно, словно хотели раскрыть его секрет.

На столь дерзкое и оскорбительное поведение Дориан, разумеется, не обращал внимания, и, по мнению большинства, его искреннее добродушие, обворожительная мальчишеская улыбка и прелесть его изумительной молодости, которая, по-видимому, никак не хотела уходить, были сами по себе убедительным ответом подобным клеветническим измышлениям – так многие называли ходившие о Дориане слухи. Однако было замечено, что некоторые из тех, кто сходился с ним близко, через какое-то время начинали его избегать. Женщины, которые ранее безумно его обожали и ради него решались пренебречь приличиями, бросить вызов светским условностям, теперь бледнели от стыда и ужаса, стоило ему появиться в гостиной.

И все же эти передаваемые шепотом скандальные истории лишь усиливали в глазах многих его необыкновенное и опасное очарование. Да и огромное богатство играло ему на руку. Общество – по крайней мере, цивилизованное общество – никогда не станет верить порочащим слухам о людях богатых и обаятельных. Оно инстинктивно чувствует, что манеры важнее морали. Для него уважение, питаемое к порядочности человека, значит гораздо меньше, чем наличие у него хорошего шеф-повара. Право же, слабое будет утешение, если вам скажут, что некто, угостивший вас дурным обедом и плохим вином, в частной жизни ведет себя безупречно. Как однажды, рассуждая на эту тему, заметил лорд Генри, остывшее первое блюдо не могут искупить даже главные христианские добродетели, и, пожалуй, в поддержку такого мнения можно сказать немало. Ибо каноны хорошего общества повторяют или должны повторять каноны искусства. Форма здесь имеет принципиальную значимость. Ей следует обладать как величавой торжественностью, так и фантастичностью, сочетать в себе лицемерие с остроумием и красотой романтических пьес, ведь именно за это мы эти пьесы так любим. Разве лицемерие настолько ужасно? Думаю, что нет. Это всего лишь способ, которым мы можем сделать человеческую личность более разнообразной.

Во всяком случае, таково было мнение Дориана Грея. Его удивляла примитивная психология тех, кто считал, будто наше «я» – это простое, постоянное и неизменное явление, имеющее лишь одну сущность. Для него человек был существом с мириадами жизней и мириадами чувств, сложным и многообразным созданием, сохраняющим удивительное наследие мыслей и страстей, и даже его плоть несет на себе отпечаток чудовищных недугов покойных предков. Он любил прогуливаться по длинным холодным коридорам своего загородного особняка и разглядывать разнообразные портреты тех, чья кровь текла в его жилах. Вот Филип Герберт[93], которого Фрэнсис Осборн[94] в своих «Мемуарах о царствовании королевы Елизаветы и короля Якова» описал как человека, «обласканного двором за прелесть лица, каковая недолго с ним пребывала». Быть может, жизнь Дориана была в чем-то похожа на жизнь юного Герберта? Не переходил ли от тела к телу его предков неизвестный опасный микроб, пока не добрался до него самого? Не смутное ли ощущение той утраченной красоты заставило его так неожиданно и почти беспричинно высказать в мастерской Бэзила Холлуорда безумное желание, которое так изменило всю его жизнь? Вот в красном, шитом золотом дублете, в украшенном драгоценными камнями сюрко[95], с окаймленными золотом брыжжами и манжетами стоит сэр Энтони Шерард, и у ног его сложены серебристо-черные доспехи. Что дал ему в наследство этот человек? Не завещал ли ему любовник неаполитанской королевы Джованны[96] свои пороки и свой позор? Не были ли поступки Дориана всего лишь мечтами, которые лелеял, но не осмелился осуществить его покойный предок? Вот с поблекшего полотна ему улыбается леди Элизабет Девере в кисейном чепце, на ней украшенный жемчугом корсаж и розовые рукава с прорезями. В правой руке она держит цветок, а левой касается эмалевого ожерелья из белых и алых роз. Рядом на столе лежат мандолина и яблоко. На остроносых туфельках видны большие зеленые розетки. Ее жизнь была ему известна, знал он и необыкновенные истории, которые рассказывались о ее любовниках. Не передалось ли ему что-то от ее темперамента? Эти миндалевидные глаза с тяжелыми веками, казалось, смотрели на него с любопытством. А что Джордж Уиллоби в напудренном парике и с немыслимыми мушками на лице? Как порочен его вид! Мрачное смуглое лицо, чувственные, презрительно искривленные губы. Тончайшее кружево манжет ниспадает на худые пожелтевшие пальцы, унизанные перстнями. Типичный щеголь восемнадцатого века, в юности друживший с лордом Феррарcом[97]. А вот и второй лорд Бекингем, товарищ принца-регента во времена его отчаянных сумасбродств и один из свидетелей тайного брака принца с миссис Фицгерберт[98]. Какой гордый красавец с каштановыми кудрями! И что за надменный вид! Какие страсти оставил он в наследство Дориану? В обществе он слыл человеком порочным и всегда первенствовал на оргиях в Карлтон-Хаус[99]. На его груди сверкает звезда ордена Подвязки. Рядом висит портрет жены, бледной, тонкогубой женщины в черном. Ее кровь тоже течет в Дориане. Как все это удивительно! И его мать с лицом леди Гамильтон и влажными, смоченными вином губами. Он знал, что ему досталось от нее в наследство – красота и любовь к красоте других. Художник изобразил ее в свободном наряде вакханки. Она глядит на Дориана и смеется. В ее волосы вплетены виноградные листья. Из чаши, которую она держит в руке, текут темно-красные струйки. Гвоздики на полотне поблекли, но глаза женщины все еще прекрасны своей глубиной и яркостью. Ему казалось, что они следят за ним повсюду.

Однако у человека, кроме предков среди родных, есть еще предшественники среди героев книг, близкие ему в основном по типу и темпераменту, и влияние этих людей, несомненно, осознается им в полной мере. Бывало, Дориану Грею казалось, что вся мировая история представляет