Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

плитах и смотреть, как священник в громоздком, расшитом одеянии своими белыми руками медленно снимает покрывало с дарохранительницы, как возносит похожую на фонарь, украшенную драгоценными камнями дароносицу с бледными облатками, которые иногда и вправду хочется принять за panis сælestis, «хлеб ангелов», или как облаченный в одежды Страстей Христовых пресвитер преломляет облатку над потиром и бьет себя в грудь, каясь в грехах. Его охватывал изысканный восторг, когда мальчики в кружевных и алых одеждах с торжественным видом подбрасывали вверх курящиеся кадильницы, словно это были огромные золотые цветы. Выходя из церкви, он с любопытством поглядывал на темные исповедальни, и ему очень хотелось сесть в сумеречной тени одной из них, чтобы подслушать, как мужчины и женщины сквозь ветхую решетку шепотом рассказывают правду о своей жизни.

Но он никогда не совершал ошибки, которая помешала бы его интеллектуальному развитию, и официально не становился адептом какого-нибудь вероучения или системы идей, как не путал дом, где человек живет, с гостиницей, где он может переночевать или провести несколько вечерних часов, пока не светят звезды, а луна только начинает расти. Мистицизм с его удивительной способностью делать обыденные вещи странными и непонятными и утонченный антиномианизм[58], который, похоже, всегда соседствует с мистицизмом, занимали его не дольше одного сезона. Примерно столько же времени он увлекался материалистической доктриной немецкого дарвинизма и находил необъяснимое удовольствие в выявлении связи между нашими мыслями и чувствами и жемчужно-серыми клетками мозга или белыми нервами тела, восхищаясь идеей о том, что наш дух полностью зависит от определенных физических условий – болезненного или здорового организма, нормального или патологического состояния. Но, как уже говорилось, ни одна из теорий, трактующих жизнь, не представлялась ему важнее самой жизни. Он остро чувствовал, насколько бесплодны все интеллектуальные спекуляции, если отделить их от действия и эксперимента. Он знал, что чувства в той же мере, что и душа, имеют тайны, которые человечеству еще предстоит раскрыть.

Поэтому он принялся изучать запахи, секреты производства парфюмерии, извлекая эссенции из ароматических масел и сжигая благовонные восточные смолы. Он пришел к выводу, что каждое настроение человека соотносится с его чувственной жизнью, и поставил своею целью исследовать эти связи. Он старался понять, что же такое кроется в ладане, что настраивает человека на мистический лад, в амбре будит страсти, в аромате фиалок пробуждает воспоминания о прошлых любовных романах, в мускусе туманит рассудок, а в магнолии развращает воображение. Он намеревался разработать настоящую науку, исследующую психологическое влияние ароматов, оценить воздействие некоторых душистых кореньев и пахучей пыльцы цветов, ароматических бальзамов и благоухающих темных пород дерева, понять, почему нард вызывает упадок сил, говения сводит человека с ума, а алоэ, по преданию, освобождает душу от меланхолии.

Был у Дориана и такой период, когда он полностью посвятил себя музыке. В длинной зале, где окна были забраны узорными решетками, потолок расписан золотом и киноварью, а стены покрыты оливково-зеленым лаком, он устраивал любопытные концерты: там разудалые цыгане извлекали неистовые звуки из маленьких цитр, степенные тунисцы в желтых шалях щипали тугие струны своих невообразимых лютен, улыбающиеся африканцы размеренно били в медные барабаны и худые индусы в тюрбанах сидели с поджатыми ногами на ярко-красных циновках и играли на длинных дудочках из тростника или из меди, заклиная (или делая вид, что заклинают) огромных кобр с капюшоном или ужасных рогатых гадюк. В такие моменты его волновали резкие переходы и пронзительные диссонансы варварской музыки, тогда как утонченность Шуберта, прекрасная печаль Шопена и могучая сила гармонии Бетховена оставляли безразличным. Он собрал коллекцию удивительных музыкальных инструментов из разных уголков мира, найденных в местах погребения давно исчезнувших народов или у тех немногих диких племен, которые умудрились выжить после контактов с западной цивилизацией, любил держать их в руках и даже пытался на них играть. У него хранились загадочный «джурупарис» индейцев Рио-Негро[59], на который женщинам смотреть запрещено, а юношам разрешается только после поста и бичевания; глиняные перуанские кувшины, издающие звуки, похожие на пронзительные крики птиц; флейты из человеческих костей, вроде тех, что слушал в Чили Альфонсо де Овалле[60]; и звучащая зеленая яшма из окрестностей Куско[61], которая издает исключительно нежный звук. В его коллекции были разрисованные бутылочные тыквы с камешками внутри, которые гремят, если тыкву потрясти; длинный мексиканский рожок (в него музыкант не дует, а, наоборот, втягивает через него воздух[62]); труба амазонских племен с резким звучанием под названием «турэ», в нее трубят наблюдатели-часовые, целый день просиживающие на высоких деревьях, и звук ее, говорят, слышен на расстоянии трех лиг; барабан «тепонацтль», у которого есть два вибрирующих деревянных язычка, в него бьют палками, пропитанными клейким веществом из млечного сока растений; ацтекские колокольчики «йотль», которые вешаются гроздьями, как виноград; и огромный цилиндрический барабан, покрытый кожей крупных змей, вроде того, что видел Берналь Диас, когда вместе с Кортесом[63] зашел в мексиканский храм, после чего оставил нам яркое описание его мрачного звучания. Дориана завораживала необычайность этих инструментов, и он испытывал странное удовольствие при мысли, что в Искусстве, как и у Природы, есть свои чудовища – вещи уродливой формы с мерзкими голосами. Впрочем, через некоторое время они ему тоже надоели, и он вновь сидел в оперной ложе один или с лордом Генри, восторженно наслаждаясь «Тангейзером»[64] и видя в увертюре к этому великому произведению трагедию собственной души.

В какой-то момент он занялся изучением драгоценных камней. На один костюмированный бал он явился как Анн де Жуайез[65], адмирал Франции, и на его наряде сияли пятьсот шестьдесят жемчужин. Камни не отпускали Дориана многие годы, и вполне можно утверждать, что он так и не расстался с этим увлечением. Нередко он проводил целый день, перекладывая из футляра в футляр разнообразные экземпляры своей коллекции: оливково-зеленый хризоберилл, при свете лампы меняющий цвет на красный, цимофан, или кошачий глаз, с тонким серебристым бликом, хризолит фисташкового цвета, топазы розовые или желтоватые, точно вино, огненно-красные карбункулы с мерцающими в глубине четырехконечными звездочками, пламенеющие гессониты, бурые и лиловые шпинели, аметисты, отливающие то рубином, то сапфиром. Он любил червонное золото солнечного камня, жемчужную белизну лунного камня и надломленную радугу молочного опала. В Амстердаме он приобрел три изумруда, на редкость крупных и ярких, и владел бирюзой de la vieille roche[66], предметом зависти всех знатоков.

Он выискивал удивительные легенды о драгоценных камнях. В «Учительной книге клирика», писанной Альфонсо[67], упоминался змей с глазами из настоящего гиацинта, а в романтической истории Александра, завоевателя Эматии[68], говорилось, что в долине Иордана обнаруживались змеи «с воротниками из настоящих изумрудов, растущих у них на спине». В мозгу дракона, как повествовал Филострат[69], есть драгоценный камень, и, «ежели показать чудищу золотые буквы и алые одежды», его охватит волшебный сон, и тогда его можно будет заколоть. Согласно утверждениям великого алхимика Пьера де Бонифаса[70], алмаз может сделать человека невидимым, а индийский агат наделить красноречием. Сердолик усмиряет гнев, а гиацинт насылает сон, аметист же рассеивает винные пары́. Гранат изгоняет бесов, а «водяной камень» лишает цвета луну. Селенит растет и убывает вместе с луной, а мелоций, изобличающий воров, можно растворить в крови козленка. Леонард Камилл видел, как из мозга только что убитой жабы извлекли некий белый камень для использования в качестве надежного противоядия. Безоаровый камень из сердца аравийского оленя считался оберегом, спасающим от чумы. В гнездах аравийских птиц находили аспилат, который, согласно Демокриту[71], спасал его владельца от огня.

На церемонии коронации король Цейлона проехал по городу, держа в руке большой рубин. Ворота, ведущие во дворец пресвитера Иоанна, «были из сердолика с вставленным рожком рогатой гадюки, чтобы никто не мог пронести во дворец яд». Вверху остроконечной крыши дворца красовались «два золотых яблока и в каждом по карбункулу», чтобы золото сияло днем, а карбункулы – ночью. В удивительном романе Лоджа «Маргарита Американская»[72] отмечалось, что в покоях королевы можно было найти «всех целомудренных дев мира,