Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

снял с дивана огромное пурпурно-золотистое покрывало и, держа его в руках, зашел за ширму. Стало ли лицо на картине более порочным, чем раньше? Как будто нет. И все же оно показалось ему еще отвратительнее. Золотые волосы, голубые глаза, розовые лепестки губ – все было на месте. Изменилось одно лишь выражение. Оно было ужасно в своей жестокости. По сравнению с осуждением и укором портрета, сколь легковесными показались ему упреки Бэзила! Сколь легковесными и сколь ничтожными! Его собственная душа смотрела на него с полотна, призывая к ответу. С искаженным от боли лицом Дориан набросил на картину роскошное покрывало. В этот момент послышался стук в дверь. Юноша вышел из-за ширмы, и в комнате появился камердинер.

– Багетчики прибыли, месье.

Дориан почувствовал, что Виктора надо немедленно отослать. Слуга не должен знать, куда унесут картину. Было в камердинере что-то настораживающее, в его глазах светились хитрость и ум. Дориан сел за стол и быстро написал записку лорду Генри с просьбой прислать ему что-нибудь почитать и с напоминанием о встрече сегодня вечером в четверть девятого.

– Дождитесь ответа, – распорядился он, передавая записку, – и проводите сюда багетчиков.

Через две или три минуты в дверь снова постучали, и в комнату вошел сам мистер Хаббард, знаменитый багетчик с Саут-Одли-стрит, в сопровождении грубоватого молодого помощника. Мистер Хаббард был цветущий мужчина невысокого роста с рыжими бакенбардами, чье восхищение искусством в значительной степени поутихло из-за постоянного безденежья большинства его клиентов-художников. Как правило, он не покидал стен своего магазина, ожидая, когда заказчики придут к нему сами. Но для Дориана Грея мистер Хаббард всегда делал исключение. Было в юноше что-то такое, что неизменно к нему располагало. Людям доставляло удовольствие просто на него смотреть.

– Чем могу служить, мистер Грей? – спросил он, потирая свои пухлые веснушчатые руки. – Решил, что лично приду засвидетельствовать свое почтение. Мне только что доставили раму исключительной красоты, сэр. Купил на распродаже. Старинная флорентийская. Думаю, из Фонтхилла. Прекрасно подойдет для картины на религиозный сюжет, мистер Грей.

– Мне очень жаль, что вы взяли на себя труд прийти, мистер Хаббард. Я непременно зайду к вам и посмотрю на раму – хотя сейчас религиозное искусство меня мало интересует, – но сегодня мне всего лишь нужно отнести наверх картину. Она довольно тяжелая, поэтому я решил попросить вас одолжить мне своих людей.

– Мне это совершенно нетрудно, мистер Грей. Буду рад помочь. Какую картину нести, сэр?

– Вот эту, – ответил Дориан Грей, отодвинув ширму. – Вы могли бы отнести ее как есть, в закрытом виде? Чтобы она не поцарапалась на лестнице.

– Тут нет ничего сложного, сэр, – сказал добродушный багетчик, вместе с помощником начав снимать с крюка портрет, подвешенный на длинных медных цепях. – Куда прикажете отнести, мистер Грей?

– Следуйте за мной, мистер Хаббард, прошу вас. Я покажу дорогу. Или, наверное, будет лучше, если вы пойдете первым. Боюсь, нам придется подняться на самый верх. Пройдем по парадной лестнице, она шире.

Дориан открыл дверь, все трое вышли в холл и начали подниматься. Причудливый узор рамы делал картину весьма громоздкой ношей, и время от времени, несмотря на подобострастные протесты мистера Хаббарда, искренне, как всякий мастер, негодующего, когда джентльмен делает что-то полезное, Дориану все же пришлось им помочь.

– Да, вес немалый, сэр, – задыхаясь, проговорил маленький багетчик, когда они добрались до верхней площадки, и вытер блестящие капельки пота со лба.

– Она и в самом деле очень тяжелая, – подтвердил Дориан и отпер дверь, ведущую в комнату, которой отныне надлежало хранить невероятную тайну его жизни и прятать от посторонних глаз его душу.

Он не заходил сюда более четырех лет – с тех самых пор, как в детстве играл в ней ребенком, а потом, став старше, использовал для занятий. Это была просторная удобная комната, специально обустроенная последним лордом Келсо для своего малолетнего внука, которого старый лорд ненавидел как из-за его удивительного сходства с матерью, так и по ряду других причин, а потому предпочитал держать от себя подальше. Дориану показалось, что комната почти не изменилась. Там стоял огромный итальянский cassone[55], в котором мальчик частенько прятался в детстве, с панелями, расписанными фантастическими рисунками, и с потускневшей позолоченной лепниной. На своем месте был и книжный шкаф из атласного дерева, забитый его потрепанными учебниками, а сзади на стене висел все тот же ветхий фламандский гобелен, на котором полинялые король и королева играют в саду в шахматы, а мимо них проезжает компания охотников, и у каждого на защищенном перчаткой запястье сидит ястреб в колпачке. Как все это было знакомо! Глядя вокруг, он вспомнил свое беззаботное детство. Перед глазами возникли картины его ничем не запятнанной мальчишеской жизни, и ему стало жутко оттого, что именно сюда он собирается спрятать роковой портрет. Как мало думал он в те навсегда ушедшие времена о том, что ждет его в будущем!

Но в доме не было другого места, которое было бы так удачно спрятано от любопытных глаз. Ключ он будет держать при себе, и никто посторонний сюда не войдет. Под пурпурным саваном лицо на холсте может стать зверским, одутловатым и порочным. Ну и пусть! Его никто не увидит. Сам он тоже не станет смотреть. Зачем ему наблюдать отвратительное разложение собственной души? Он сохранит молодость – этого довольно! И потом, разве его характер не может исправиться? Совсем необязательно будущее Дориана станет таким уж постыдным. А вдруг в его жизни появится любовь? Она очистит и спасет от пороков, которые как будто уже зарождаются в его душе и теле – от пленительных, неописуемых пороков, сама таинственность которых придает им изысканность и очарование. Возможно, в один прекрасный день жестокая ухмылка покинет этот алый чувственный рот, и он откроет миру шедевр Бэзила Холлуорда.

Но нет, такое невозможно. Час за часом, неделя за неделей человек на портрете будет делаться старше. Даже если он избежит уродства, наложенного пороком, то уродства старости ему не избежать. Щеки ввалятся или обвиснут. Желтые морщины проберутся в уголки потухших глаз и изуродуют их еще больше. Волосы утратят свой блеск, рот приоткроется, придавая лицу дурацкий, отталкивающий вид, какой бывает у стариков. У него будет морщинистая шея, холодные, покрытые синими венами руки, кособокое тело, как у деда, который в детстве был с ним так суров. Портрет надлежит спрятать. Ничего не поделаешь!

– Пожалуйста, заносите картину, мистер Хаббард! – устало сказал он, обернувшись. – Простите, что задержал вас. Задумался о своем.

– Отдохнуть всегда приятно, мистер Грей, – ответил багетчик, все еще тяжело дыша. – Куда ее поставить, сэр?

– О, куда хотите. Можно вот здесь. Я не хочу ее вешать. Просто прислоните к стене. Спасибо.

– Позволите взглянуть, сэр?

Дориан вздрогнул.

– Едва ли она вас заинтересует, мистер Хаббард, – ответил он, не спуская глаз с мастера. Он был готов наброситься на багетчика и швырнуть его на пол, если бы тот попытался приподнять роскошную ткань, скрывающую тайну его жизни. – Не стану вас больше утруждать. Очень признателен, что нашли время прийти.

– Не стоит, не стоит, мистер Грей. Всегда рад услужить, сэр.

И мистер Хаббард затопал вниз по лестнице в сопровождении помощника, который оглянулся с выражением застенчивого изумления на грубом, невзрачном лице. Никогда в жизни парень не встречал человека такой поразительной красоты.

Когда звук их шагов затих вдали, Дориан запер дверь, а ключ положил в карман. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Больше никто не увидит этот жуткий портрет. Ему одному суждено смотреть на свой позор.

Вернувшись в библиотеку, он обнаружил, что уже пробило пять часов и чай подан. На столике из темного благоухающего дерева, богато инкрустированного перламутром, – это был подарок от леди Рэдли, жены его опекуна, милой дамы, постоянно занятой своим здоровьем и проведшей прошлую зиму в Каире, – лежала записка от лорда Генри, а рядом обернутая в желтую бумагу книга с надорванной обложкой и замусоленными краями. На чайном подносе он увидел третий выпуск «Сент-Джеймс