Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

вилле в Ментоне. И она явно имела в виду тебя, когда делала самое жуткое признание, которое мне доводилось читать. Я сказал лорду Глостеру, что ее обвинения абсурдны, что я прекрасно тебя знаю, что ты неспособен ни на что подобное. Но знаю ли? Действительно ли я знаю тебя? Прежде чем ответить, мне надо заглянуть в твою душу.

– Заглянуть в мою душу! – повторил Дориан Грей и вскочил с дивана почти белый от страха.

– Да, – мрачно ответил Холлуорд с глубокой печалью в голосе, – заглянуть в твою душу. Но это может сделать только Господь Бог.

Горький, издевательский смех сорвался с губ Дориана Грея.

– Сейчас ты ее увидишь! – закричал он, схватив со стола лампу. – Пошли. Это твоих рук дело. Почему бы тебе не посмотреть? Потом всем расскажешь, если захочешь. Впрочем, тебе никто не поверит. А если поверят, то полюбят меня еще сильнее. Я знаю наш век лучше тебя, хотя ты так занудно о нем разглагольствуешь. Говорю же тебе, пошли. Ты достаточно наболтал здесь о разложении. Теперь можешь встретиться с ним лицом к лицу.

В каждом произнесенном Дорианом слове звучала безумная гордость. Он топнул ногой, как заносчивый мальчишка. В нем пробудилась жуткая радость при мысли, что он может поделиться своим секретом, и на человека, написавшего портрет, средоточие его позора, всю жизнь будет давить груз отвратительных воспоминаний о содеянном.

– Да, – продолжал Дориан, приблизившись к художнику и глядя прямо в его строгие глаза. – Я покажу тебе мою душу. Ты увидишь то, что, как тебе кажется, может увидеть один лишь Бог.

Холлуорд отпрянул.

– Не богохульствуй, Дориан! – воскликнул он. – Нельзя такое говорить! Твои слова ужасны и лишены смысла!

– Ты полагаешь? – снова рассмеялся Дориан.

– Уверен. А то, что ты от меня сегодня услышал, было сказано для твоего же блага. Ты ведь знаешь, я всегда был тебе верным другом.

– Оставь меня в покое. И договаривай, что хотел.

Вспышка боли исказила лицо художника. На мгновение он замолчал, и его охватило острое чувство жалости. В конце концов, какое у него право вмешиваться в жизнь Дориана Грея? Если его друг совершил хотя бы малую толику того, о чем говорят, он наверняка ужасно страдал! Холлуорд взял себя в руки и, подойдя к камину, остановился. Он стоял и смотрел, как горят дрова, покрываясь пеплом, словно инеем, а изнутри поленьев вырываются языки трепещущего пламени.

– Я жду, Бэзил, – проговорил молодой человек громко и отчетливо.

Художник обернулся.

– Вот что я хотел сказать, – начал он. – Ты должен ответить на все ужасные обвинения, которые выдвинуты против тебя. Если ты скажешь, что все это ложь от первого до последнего слова, я поверю. Отвергни их, Дориан, отвергни! Неужели ты не видишь, чего мне стоит наш разговор? Боже мой! Только не говори, что ты подл, испорчен и низок!

Дориан Грей усмехнулся, и его губы презрительно искривились.

– Поднимись со мной наверх, Бэзил, – сказал он тихо. – День за днем я веду там дневник своей жизни. И его никогда не вынесут из комнаты, где он пишется. Если пойдешь со мной, я его тебе покажу.

– Я пойду с тобой, Дориан, раз ты просишь. Я все равно уже опоздал на поезд. Но это неважно. Поеду завтра. Только не проси меня ничего читать. Мне нужен простой ответ на мой вопрос.

– Он будет дан тебе в комнате наверху. Здесь я ответить не могу. И долго читать тебе не придется.

Глава XIII

Дориан вышел из комнаты и начал подниматься по лестнице, Бэзил Холлуорд шел следом. Они ступали бесшумно, как обыкновенно делают люди, идущие по дому ночью. Свет лампы отбрасывал фантастические тени на стену и лестницу. Кое-где из-за поднимающегося ветра дребезжали оконные рамы.

Когда они добрались до верхней площадки, Дориан поставил лампу на пол и, достав ключ, повернул его в замке.

– Ты не передумал, Бэзил? – спросил он тихо.

– Нет.

– Я рад, – усмехнулся Дориан и добавил с некоторым раздражением: – Ты единственный человек на свете, кому на роду было написано знать про меня все. Ты повлиял на мою жизнь гораздо больше, чем думаешь.

Он поднял лампу и, открыв дверь, вошел. На них хлынул поток холодного воздуха, отчего огонь в лампе на мгновение вспыхнул мрачным оранжевым светом. Дориан вздрогнул.

– Закрой за собой дверь, – прошептал он и поставил лампу на стол.

Холлуорд огляделся с озадаченным видом. Казалось, в этой комнате много лет никто не жил. Полинялый фламандский гобелен, завешенная картина, старинный итальянский cassone и почти пустой книжный шкаф – вот и все, что в ней было, не считая стола и стула. Пока Дориан Грей зажигал огарок свечи на каминной полке, художник заметил, что кругом все покрыто пылью и на полу лежит протертый до дыр ковер. За деревянной обшивкой стен, шурша, пробежала мышь. Пахло плесенью.

– Так ты считаешь, что только Бог может увидеть душу, Бэзил? Отодвинь занавес – и ты увидишь мою.

В голосе говорившего звучала холодная злость.

– Ты сошел с ума, Дориан, или притворяешься, – нахмурился Холлуорд.

– Не хочешь? Тогда я сам, – ответил молодой человек.

Он сорвал висевшее на металлическом пруте покрывало и бросил его на пол.

Крик ужаса вырвался из уст художника, когда в тусклом свете он увидел на холсте страшное осклабившееся лицо. Его выражение наполнило Холлуорда отвращением. Боже правый! Да ведь он смотрит на Дориана Грея! Впрочем, испытанный ужас не помешал ему разглядеть некогда поразительную красоту. В поредевших волосах еще золотились пряди, чувственные губы не совсем утратили свой алый цвет. Опухшие глаза отчасти сохранили прежнюю прекрасную голубизну, а благородные линии точеного носа и шеи не пропали бесследно. Да, это был Дориан. Но кто сотворил такое с портретом? Художник вроде бы узнал свою работу и раму, выполненную по его собственному рисунку. Пришедшая в голову мысль казалась чудовищно немыслимой, и все же он испугался. Схватив зажженную свечу, Холлуорд поднес ее к картине. В левом углу стояла его подпись, сделанная длинными буквами ярко-красной киновари.

Какая-то гнусная пародия, низкая и подлая сатира! Ничего подобного он не писал! Он знал это точно. И почувствовал, как в одночасье жаркая кровь в его жилах превратилась в ледяную жижу. Ведь это его картина! Что произошло? Почему она так изменилась? Он обернулся и безумным взглядом посмотрел на Дориана Грея. Губы Холлуорда искривились, язык отказывался ворочаться в пересохшем рту. Он провел рукою по лбу, липкому от пота.

Молодой человек стоял, облокотившись на каминную полку, и глядел на художника со странным выражением, какое бывает у зрителей, поглощенных игрой великого актера в какой-нибудь пьесе. В нем не было ни подлинного сожаления, ни настоящей радости. Лишь внимание наблюдателя, возможно, с искоркой торжества в глазах. Вынув из петлицы цветок, Дориан нюхал его или делал вид, что нюхает.

– Что это значит? – наконец воскликнул Холлуорд, и собственный голос показался ему чужим и визгливым.

– Несколько лет назад, когда я был совсем юным мальчиком, – сказал Дориан Грей, смяв цветок, – ты познакомился со мной, начал мне льстить, научил меня гордиться моей красотой. Однажды ты представил меня своему другу, который объяснил мне чудо молодости. Сам же ты написал мой портрет, который раскрыл мне чудо красоты. В один безумный момент, о котором я до сих пор не знаю, горевать или нет, я загадал желание или, вернее, произнес что-то вроде молитвы…

– Я помню! Слишком хорошо помню! Но нет, это невозможно! В комнате сыро. Холст покрылся плесенью. В моих несчастных красках проснулось какое-то ядовитое вещество. Говорю тебе, это невозможно!

– Да что же тут невозможного? – тихо сказал молодой человек и, подойдя к окну, прислонился лбом к холодному затуманенному стеклу.

– Ты же говорил, что уничтожил портрет.

– Я ошибался. Портрет уничтожил меня.

– Я не в силах поверить,