Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

Грей бросил на стол шляпу и шубу, после чего направился в библиотеку. С четверть часа он ходил взад-вперед по комнате, кусая губы и размышляя. Потом снял с полки Синюю книгу и начал ее листать. «Алан Кемпбелл, дом 152 по Хертфорд-стрит, Мейфэр». Да, вот кто ему нужен.

Глава XIV

На следующий день в девять утра камердинер вошел в спальню с чашкой шоколада на подносе и открыл шторы. Дориан мирно спал на правом боку, подложив руку под щеку. Он походил на мальчика, уставшего от игры или уроков.

Чтобы разбудить хозяина, камердинеру пришлось дважды дотронуться до его плеча. Когда Дориан открыл глаза, по его губам пробежала легкая улыбка, как будто он еще не до конца стряхнул с себя какой-то приятный сон. На самом же деле сна он не видел. Ночью молодого человека не тревожили ни видения удовольствий, ни сцены страданий. Юность улыбается без всякой причины, и в этом кроется ее несомненное очарование.

Повернувшись и опершись на локоть, Дориан стал мелкими глотками пить шоколад. Нежное ноябрьское солнце лило в комнату свет. За окном голубело небо, в воздухе чувствовалась живительная теплота, почти как в мае.

Мало-помалу события прошедшей ночи пробирались в его сознание, бесшумно оставляя за собой кровавый след, и с ужасающей определенностью сложились в полную картину случившегося. Он зажмурился при воспоминании о пережитом, и на мгновение к нему вернулось такое же странное чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, как то, что заставило убить художника, когда тот сидел за столом. Внутри у Дориана все похолодело от злости. Ведь мертвец до сих пор сидит там, да еще при солнечном свете! Как жутко! Для такой страшной картины годится темнота, но никак не ясный день.

Дориан чувствовал, что, если продолжит об этом думать, то заболеет или сойдет с ума. Существуют грехи, прелесть которых не в самом поступке, а в воспоминании о нем, и необъяснимые восторги, которые льстят нашей гордости больше, чем страсть, даря сознанию яркое ощущение радости – причем гораздо более яркое, чем то ощущение радости, которое они дают чувствам. Но этот грех к таковым не относился. Его следовало выбросить из памяти, усыпить на поле маков, задушить, пока он сам не задушил того, кто его совершил.

Когда пробило половину десятого, Дориан провел рукою по лбу, торопливо поднялся и оделся с исключительной тщательностью, особое внимание уделив выбору галстука с подходящей булавкой и не один раз переменив перстни. Он долго сидел за завтраком, пробовал разные блюда, беседовал с камердинером о новых ливреях, которые подумывал заказать для прислуги в Сэлби, и просматривал почту. Некоторые из писем вызывали у него улыбку. Три наводили тоску. Одно он перечел несколько раз, а потом разорвал со слегка раздраженным видом. «Какая ужасная вещь эта женская память!», как сказал однажды лорд Генри.

После чашечки черного кофе он неторопливо вытер салфеткой губы, жестом попросил камердинера подождать и, сев за стол, написал два письма. Одно положил в карман, а другое передал камердинеру.

– Доставьте это в дом 152 по Хертфорд-стрит, Фрэнсис. Если мистер Кемпбелл сейчас не в Лондоне, узнайте, где он.

Оставшись в одиночестве, он закурил папиросу и начал набрасывать на листке бумаги сначала цветы, потом архитектурные фрагменты и лица людей. Вдруг он заметил, что каждое нарисованное лицо удивительным образом напоминает Бэзила Холлуорда. Он нахмурился и, поднявшись, подошел к книжному шкафу, откуда вынул первый попавшийся том. Он твердо решил не думать о случившемся, пока в том не возникнет крайней нужды.

Затем Дориан прилег на диван и прочел название книги. Это были «Эмали и камеи» Готье, издание Шарпантье на японской бумаге с гравюрами Жакмара[125]. Переплет из лимонно-зеленой кожи был украшен тиснением: золотая решетка с пунктирным рисунком гранатов. Книгу эту ему подарил Адриан Синглтон. Листая страницы, он наткнулся на стихотворение о руке Ласнера[126], холодной желтой кисти du supplice encore mal lavée[127], покрытой рыжим пушком, с doigts de faune[128]. Дориан бросил взгляд на свои белые тонкие пальцы и, невольно содрогнувшись, принялся листать дальше, пока не дошел до прелестных строф о Венеции:

Сквозь хроматический дурман

Всплывает из лазурной сферы

Жемчужно-розоватый стан

Адриатической Венеры.

Встают литые купола

В обводах музыкальных линий,

И каждая из них кругла,

Как дышащая грудь богини.

Причаливаем. У столба

Канаты скользкие ветвятся.

Я вижу мраморного льва

И розовый фасад палаццо[129].

Какие изумительные стихи! Читая их, ты как будто плывешь по зеленым водам этого розовато-жемчужного города в черной гондоле с серебряным форштевнем и развевающимися на ветру занавесками. Сами строки напоминали ему прямые бирюзовые линии на воде позади гондолы, когда идешь на ней в сторону Лидо[130]. Эти неожиданные вспышки красок были похожи на сияние опалово-радужного оперения на шейке птиц, порхающих вокруг высокой и похожей на пчелиные соты кампанилы или прохаживающихся с величавой грацией по сумеречным, пыльным аркадам.

Откинув голову и полузакрыв глаза, он снова и снова повторял:

Я вижу мраморного льва

И розовый фасад палаццо.

Вся Венеция жила в этих двух строчках. Ему вспомнилась осень, проведенная там, и чудесная любовь, толкавшая его на безумные и прекрасные сумасбродства. Романтику можно найти в любом месте. Но в Венеции, как и в Оксфорде, романтика служит фоном, а для человека поистине романтического фон – это всё или почти всё. Тогда в Венеции он некоторое время провел с Бэзилом, и тот сходил с ума по Тинторетто. Бедный Бэзил! Какая его постигла ужасная смерть!

Дориан вздохнул и вновь принялся за книгу, пытаясь об этом забыть. Он читал про ласточек, которые летают туда-сюда через дверной проем маленького кафе в Смирне. Там сидят хаджи, перебирая свои янтарные четки, а купцы в тюрбанах курят длинные кальяны с кисточками и чинно беседуют[131]. Он читал про Обелиск на площади Согласия[132], роняющий горькие гранитные слезы в одинокой, лишенной солнца ссылке и мечтающий вернуться к опаленному жарой Нилу и лотосам, к сфинксам, розово-красным ибисам, белым ястребам с золочеными когтями и крокодилам с берилловыми глазками, ползающим в испарениях зеленого ила. Он размышлял над стихами, которые, извлекая музыку из зацелованного мрамора, повествуют об удивительной статуе, подобной, по мысли Готье, голосу контральто, о monstre charmant[133], спящем на ложе в порфировом зале Лувра[134]. Но вскоре книга выпала из рук Дориана. Он разволновался, поддавшись приступу охватившего его ужаса. Что, если Алана Кемпбелла сейчас нет в Англии? Может статься, до его возвращения придется еще долго ждать. А вдруг он и вовсе откажется прийти? Что делать тогда? Между тем дорога́ каждая минута! Когда-то, лет пять назад, они были закадычными друзьями, почти неразлучными. Потом их дружба резко оборвалась. Теперь при встрече в обществе только Дориан Грей улыбается Алану, тот же никогда не отвечает ему улыбкой.

Алан Кемпбелл был исключительно одаренным молодым человеком, хотя совершенно не разбирался в изобразительных искусствах. Некоторому пониманию красоты поэзии он был всецело обязан Дориану. Более всего его ум был занят наукой. В Кембридже он почти все время проводил в лаборатории и блестяще закончил курс естественных наук. Он до сих пор увлекался химией и даже оборудовал дома собственную лабораторию, где обыкновенно запирался на целый день, к крайнему недовольству матушки, желавшей видеть сына членом парламента и смутно подозревавшей, что химик – это тот, кто делает лекарства по аптечному рецепту. Кроме того, Алан Кемпбелл был еще и прекрасным музыкантом: он играл на скрипке и на рояле лучше многих любителей. Именно музыка сблизила их с Дорианом – музыка и еще то невыразимое обаяние, которое умел пускать в ход Дориан, когда ему этого хотелось, а частенько и просто бессознательно. Они встретились