Портрет Дориана Грея - Оскар Уайлд

Как только Кемпбелл ушел, Дориан поднялся наверх. В комнате стоял мерзкий запах азотной кислоты. Но мертвец, сидевший за столом, исчез.

Глава XV

Вечером того же дня, в половине девятого, лакеи с поклонами проводили в гостиную леди Нарборо изысканно одетого Дориана Грея с большой бутоньеркой из пармских фиалок. После недавних переживаний у него стучало в висках и он весь был охвачен безумным волнением, однако молодой человек наклонился к ручке хозяйки со свойственной ему непринужденностью и изяществом. Наверное, мы никогда не ведем себя с большей естественностью, чем когда играем какую-то роль. Без сомнения, никто из тех, кто видел его в тот вечер, не подумал бы, что молодой человек только что пережил трагедию, ужаснее которой не знал наш век. Не может быть, чтобы эти изящные пальцы держали нож с преступной целью, а этот улыбающийся рот поносил Господа и добродетель. Он сам удивлялся своему спокойствию и в тот момент остро чувствовал, как ужасающе приятна такая двойная жизнь.

Гостей было немного, их довольно спешно собрала леди Нарборо, женщина очень умная, со следами, как сказал лорд Генри, поразительной некрасивости. Она была хорошей женой одному из наших самых занудных послов и, похоронив мужа со всеми подобающими почестями в мраморном мавзолее, сооруженном по ее собственному рисунку, выдала дочерей за людей богатых и весьма пожилых, после чего принялась наслаждаться французскими романами, французской кухней и французским esprit[136], если ей удавалось его найти.

К Дориану она питала особенно нежные чувства и любила повторять, как рада она тому, что не встретилась с ним в юности. «Я знаю, дорогой мой, что безумно влюбилась бы в вас, – говорила она, – и, потеряв от счастья голову, подкидывала бы свою шляпку так высоко, что она улетела бы за мельницу[137]. Большая удача, что вас тогда еще и на свете-то не было! Правда, наши шляпки в те годы вовсе не отличались красотой, а мельницы крутились ужасно бестолково, так что мне ни с кем не удалось даже пофлиртовать. Однако виноват во всем Нарборо. Он был страшно близорук, а что за удовольствие обманывать мужа, если он вечно ничего не видит?

В тот вечер компания собралась довольно скучная. Как объяснила Дориану хозяйка, закрывшись от чужих ушей весьма потрепанным веером, все дело было в том, что к ней совершенно неожиданно приехала погостить одна из дочерей и, что еще хуже, привезла с собою супруга.

– По-моему, с ее стороны это просто жестоко, мой милый, – шепотом пожаловалась она. – Конечно, я сама каждое лето навещаю их, когда возвращаюсь из Хомбурга. Но ведь такой пожилой даме, как я, просто необходимо иногда глотнуть свежего воздуха, и, кроме того, мне все-таки удается их расшевелить. Вы не представляете, какое существование они там ведут! Абсолютно стерильная деревенская жизнь. Рано встают, потому что много всего надо сделать, ложатся тоже рано, потому что мало о чем приходится думать. В тех краях со времен королевы Елизаветы не случилось ни одного скандала, и поэтому после ужина все отправляются спать. Я вас с ними не посажу. Сядете рядом со мной и будете меня развлекать.

Дориан сделал ей в ответ галантный комплимент и оглядел комнату. Да, компания действительно подобралась прескучная. Двоих он никогда раньше не видел. Из прочих он знал Эрнеста Харроудена, человека средних лет, ничем не примечательного, типичного завсегдатая лондонских клубов. У таких людей нет врагов, но зато их терпеть не могут друзья. Леди Ракстон, слишком кричаще одетая дама сорока семи лет с крючковатым носом, вечно пыталась как-нибудь себя скомпрометировать, но отличалась столь бесцветной внешностью, что, к несчастью, никто не мог поверить в ее порочность. Миссис Эрлин, энергичная пустышка, имела милый лепечущий голосок и рыжие волосы с красноватым отливом. Леди Элис Чапман, дочь хозяйки, унылая молодая женщина, была безвкусно одета, и лицо ее принадлежало к тем типичным английским лицам, которые никогда не запоминаются. С нею сидел ее муж, краснощекий господин с седыми бакенбардами, который, как многие люди этой породы, полагал, что чрезмерная веселость с успехом компенсирует полное отсутствие мыслей.

Дориан уже жалел, что пришел, но вдруг леди Нарборо, взглянув на огромные часы из позолоченной бронзы, занявшие своими вычурными завитками почти всю каминную полку, покрытую сиреневой тканью, воскликнула:

– Очень дурно со стороны Генри Уоттона так опаздывать! Я утром послала к нему справиться, сможет ли он быть сегодня к ужину, и он клятвенно обещал меня не разочаровывать.

Известие, что Гарри должен прийти, несколько утешило Дориана, и, когда дверь открылась и раздался мелодичный голос, придававший очарование неискреннему извинению опоздавшего гостя, молодой человек и вовсе перестал скучать.

Однако за ужином Дориан не мог есть. Его тарелки одну за другой уносили нетронутыми. Леди Нарборо неустанно выговаривала ему за «оскорбительное поведение по отношению к бедному Адольфу», который составил меню специально для него. Время от времени и лорд Генри поглядывал на Дориана, удивляясь его молчаливости и рассеянности. Дворецкий то и дело подливал ему в бокал шампанского, и он пил его с жадностью, хотя жажда от этого, казалось, только усиливалась.

– Дориан, – наконец обратился к нему лорд Генри, когда подали chaudfroid[138], – что с вами сегодня такое? Вы сами на себя не похожи.

– Думаю, он влюбился, – предположила леди Нарборо, – и боится признаться, потому что я стану ревновать. И он абсолютно прав. Конечно же, стану.

– Дорогая леди Нарборо, – с улыбкой ответил Дориан, – я уже целую неделю никого не люблю – с тех самых пор, как мадам де Ферроль уехала из города.

– И как вы, мужчины, способны влюбляться в такую женщину! – воскликнула старая дама. – Мне этого никогда не понять.

– Все потому, что она помнит вас маленькой девочкой, леди Нарборо, – откликнулся лорд Генри. – Таким образом она является связующим звеном между нами теперешними и вами в то время, когда вы носили короткие платьица.

– И вовсе она не помнит моих коротких платьиц, лорд Генри! Зато я прекрасно помню ее в Вене тридцать лет назад и как она была тогда décolletée[139].

– Она и сейчас décolletе́е, – ответил лорд Генри, беря оливку своими тонкими пальцами. – И если наденет роскошное платье, становится похожа на édition de luxe[140] скверного французского романа. Право же, она удивительна и полна сюрпризов. Чего стоит ее поразительная приверженность семейной жизни! Когда умер ее третий муж, ее волосы стали совершенно золотыми от горя.

– Ну как вы можете, лорд Генри! – воскликнул Дориан.

– Весьма романтическое объяснение, – рассмеялась хозяйка. – Но третий муж, лорд Генри! Неужели вы хотите сказать, что Ферроль – четвертый?

– Разумеется, леди Нарборо.

– Я не верю ни одному вашему слову.

– Тогда спросите у мистера Грея. Он один из ее самых близких друзей.

– Это правда, мистер Грей?

– Она уверяла, что так, леди Нарборо, – ответил Дориан. – Я спросил ее, не подвешивает ли она к поясу, подобно Маргарите Наваррской, забальзамированные сердца своих возлюбленных[141]. Она сказала, что нет, ибо все они были людьми без сердца.

– Но четыре мужа! Честное слово, это уж trop de zêle![142]

– Trop d’audace[143]. Я ей так и сказал, – поправил хозяйку Дориан.

– Да, отваги у нее хватит на что угодно, дорогой мой. А что вы скажете о Ферроле? Я его совсем не знаю.

– Мужей очень красивых женщин я бы отнес к разряду преступников, – сказал лорд Генри, потягивая вино.

Леди Нарборо ударила его веером:

– Лорд Генри, меня нисколько не удивляет, что в свете вы слывете ужасно аморальным.

– Это в каком же свете? – спросил лорд Генри, приподняв брови. – Вероятно, на том. Потому что с этим светом я вполне лажу.

– Все, кого я знаю, утверждают, что вы чрезвычайно аморальны, – сказала старая дама, покачав головой.

На несколько мгновений лорд Генри посерьезнел.

– Просто чудовищно, – наконец