Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

— А вот нас все бронируют! — зло сказал Сарьян рыжеволосому сержанту, командиру «тридцатьчетверки».

— Сколько ни просились, получали лишь отказ, — поддержал брата Валихан.

— Ничего, браток, вы тут большое дело делаете, — успокоил их пожилой старшина. — Война от вас не уйдет, во-он еще сколько топать до Берлина!

— Да обидно…

— Никто вас не осудит. Без вас мы — нуль… Может, еще на фронте свидимся, на войне чего только не бывает. Не горюйте, ребята!

— По вагонам!.. — донеслась команда. И вскоре состав тронулся. Зазвучала песня — уверенная и могучая, которая с первых дней войны овладела душой всего народа и стала его постоянным спутником на войне и в тылу:

…Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идет война народная,

Священная война…

И берега Агидели еще долго отзвучивали песню мужества и скорби.

В один из таких дней не выдержал Валихан:

— Все, конец моему терпению! Не могу я больше в тылу отираться! Бабам в глаза стыдно глядеть! После разговора с танкистами спать не могу. Айда к директору! Не инвалиды же мы, в конце концов! Здоровенные бугаи!

— Пошли! — решительно сказал Сарьян, вытирая ветошью руки.

3

В приемной было многолюдно. Сарьян заметил и Хасаншу. С начала войны тот стал работать в отделе материального снабжения завода. Его словно подменили. Высокомерие, важность так и выпирали из него. Рабочие хоть и недоумевали, но все же посмеивались над ним: мол, чего ж вы хотите с него? Черного кобеля не отмоешь добела…

В приемной кто-то из рабочих у столика секретарши громко отчитывал Хасаншу. Оказывается, Хасанша безо всякой очереди хотел было проскочить к директору, однако взъерошенный кузнец с всклокоченной головой решительно встал на его пути.

— Знаем, зачем ты к нему рвешься! — гремел он. — Пронюхал, делец, что тебе фронт светит, вот и хочешь перебраться назад в цех. Знаешь, что цеховые под бронь попадают. Шкурник ты, вот кто!

Хасанша, обескураженный, словно на него вылили ушат холодной воды, растерянно озирался по сторонам. Неприятнее всего было то, что здесь же присутствовали и братья Мирхалитовы. Черт его дернул сунуться сюда в разгар рабочего дня! Не мог дождаться, пока схлынет очередь. Но, подобравшись, с видом оскорбленного достоинства, он небрежно взглянул на очередь и отошел от стола секретаря. Подумав мгновенье, подошел к Мирхалитовым и попытался было заговорить:

— Вот люди! Обязательно надо по-своему перевернуть. Я ж в цеху…

Но те промолчали. Хасанша, повертевшись рядом, ушел.

…И Сарьяну и Валихану до мелочей был знаком этот длинный и просторный кабинет с массивным столом из орехового дерева. Директор Степан Федорович Мостовой, и без того невысокого роста, казался на фоне обстановки еще меньше. Но его невзрачную комплекцию компенсировал неожиданно густой и низкий голос, и обезоруживала широкая белозубая улыбка, внезапно вспыхивавшая на широком лице.

— Вижу, понял сразу, зачем пожаловали, — приветствовал он братьев. — Очередная атака. Я прав, нет?

Стоило ему сказать эти слова, как братья враз растеряли приготовленные и очень убедительные, по их мнению, доводы. Они переминались с ноги на ногу, но на лицах читалась решимость…

— Значит, всерьез решили?

С минуту он прохаживался по кабинету, постоял у окна.

— Очень это трудно, товарищи, отказывать людям в их священном праве. Но приходится иногда. Что ж… — он повернулся к Валихану и прямо взглянул ему в глаза. — Тебе не могу отказать, Валихан. Ты — старший. С младшим мы на этом фронте повоюем. Верно ведь? — обратился он к Сарьяну?

А Сарьян не верил собственным ушам… Он что-то не понял: ведь они просятся на фронт, о б а, о б а!.. Значит, директор прав, и впрямь здесь второй фронт?

Сарьян сжал губы. Ничего, никто не запрещает обратиться через некоторое время еще раз.

Резко зазвонил телефон. Директор поднял трубку, продолжая задумчиво разглядывать братьев и одновременно слушая собеседника на другом конце провода. Потом зазвонил второй телефон, третий. Сарьян впервые понял, какой груз ответственности лежит на плечах Мостового.

Позднее, вспоминая разговор с директором, Сарьян стал еще больше уважать этого человека, который, кажется, знал в лицо каждого на заводе. И только одно удивляло его: как директор с его проницательностью, с его знанием людей не сумел понять расчетливой хитрости Хасанши, который сумел-таки вернуться в механический цех и начал работать бригадиром в смене Сарьяна?

А война становилась все яростней. В Уфе появились ее первые трагические приметы. Прибавилось и забот у местных властей: в Уфу начали прибывать составы с демонтированным оборудованием заводов, беженцы и эвакуированные, а в больницы непрерывным потоком привозили раненых. Эшелоны мчались навстречу друг другу. И, глядя на платформы с зачехленными орудиями, танками, самолетами, на теплушки с молодыми загорелыми красноармейцами, Сарьян торопил тот день, когда к нему придет рассыльный из военкомата.

А пока нужно было работать. Работать до изнеможения…

4

Сарьян был бы и рад не замечать Хасаншу, но заводские отношения — это не соседские отношения. Правда, он однажды заикнулся Рахмаеву, чтобы Яныбаева перевели в другую смену, передали другому мастеру. Но начальник цеха нахмурился и погрозил пальцем:

— Не дури, не маленький…

И вот опять. Бригада Хасанши недовыполнила сменное задание. Срочно собрали летучку. Сарьян едва сдерживал негодование:

— Люди на фронте головы кладут, а ты даже такую норму не можешь обеспечить? Или лозунг партии «Все для фронта, все для победы!» для тебя пустой звук?

Хасанша, словно его подбросили пружиной, вскочил с места. Он яростно набросился на мастера с кучей обвинений:

— А материалом ты нас обеспечил? У меня все записано, не волнуйся! Если я бывший снабженец, то, значит, должен с высунутым языком бегать по заводу и искать заготовки?!

— Материалы? — Сарьян достал потрепанный блокнот и перечислил все, что получила его бригада. Хасанша, пробормотав что-то невразумительное, сел на место.

— Опять меня давишь, Сарьян?

С некоторых пор Сарьян взял себе за привычку не пререкаться с Хасаншой. И сейчас он постарался ответить спокойно:

— Ты ж считаешь себя первоклассным токарем. Неужели не справишься?

— Сам вставай к станку. Я не двужильный! — огрызнулся Хасанша, но дальше спорить не стал: за невыполнение плана по головке не погладят.

Хасанша при всей своей неприязни к Мирхалитову не мог не признать, что парень трудится не за страх, а за совесть, умеет толково организовать ребят, сам внес немало различных рацпредложений, выкраивает время и частенько засиживается в технической библиотеке. А в цеху не суетится, не дергает подчиненных. Не накричит никогда, если даже внутри все кипит. «Я бы не смог так…» — невольно