На коне бледном - Энди Марино

– И вообще, Том и Лу – дебилы, – убеждающим тоном продолжает Крупп. – Дебилы с момента рождения. Сама церковь бы их благословила так называться. – Но в его голосе явно звучит: мы двое – тоже дебилы. Ларк погружается в методичный ритм. Болторезы смазаны и отточены, как и любой другой инструмент, которым пользуется Ларк.

Он невольно задается вопросом: а что, если Гамли как-то сейчас за ним наблюдает? Может, через камеры беспилотников? Или взломанную систему безопасности дома Мародера? Или с помощью какого-то более таинственного способа: например, удаленного просмотра? «Мои работодатели финансируют трансцендентное агентство, заключившее контракт с ЦРУ…»

Жаркое дыхание Круппа обжигает руки. Всего через десять минут Ларк и Крупп осторожно просовывают руки между обрезанными ячейками сетки и придавливают ее к земле: та мягко опускается и приятно подается под ногами.

– Прямо по центральному проходу, – шепчет Ларк, – около сотни футов. Там будут банные и кухонные принадлежности. Остерегайся кошек.

Они пролазят через дыру в заборе. Земля внутри – лоскутное одеяло из грязи, гравия и неподстриженной травы. Прямо впереди вырисовывается пара сооружений – таких же самодельных, как виденная ранее сторожевая вышка. Ночь здесь, в глуши, обманчива: полночь, два часа ночи, четыре – все те часы, что легко отсчитываются в Уоффорд-Фоллсе, где «Абажур» еще долго будет полон посетителями, здесь, у дома Мародера, сливаются воедино. А сам Мародер? Наверняка валяется на своей двуспальной кровати точно в центре своего жилища, находящегося точно в центре всего комплекса – еще один паноптикум.

Ларк и Крупп крадутся к узкому проходу между двумя строениями. Мягкая земля под ногами превращается в гладкий тротуар, и они оказываются во внезапно возникающем среди дикого леса настоящем городе хлама и металлолома – столь же логично спланированном, как центр Манхэттена. Восточное строение представляет собой гибрид недостроенного гаража и циркового шатра. Настоящее переплетение брусов и двутавровых балок высотой в три этажа, укрытое толстым брезентом цвета кленового сиропа. Клапаны палатки развеваются на ветру. Внутри, насколько знает Ларк, брусы образуют полки, а сама надстройка одновременно служит для организации интерьера. В этой палатке номер один находятся старые двигатели, кондиционеры, автомобильные двери, разный металлолом и несколько стоматологических кресел. Именно здесь Ларк и раскопал свой поднос в форме ската, обменяв его на несколько завтраков. Палатка номер два, по другую сторону прохода, напоминает истерзанный скелет на каком-нибудь древнем поле битвы: брезент на ней почти сгнил, и его длинные ленты развеваются на ветру, как оставленный боевой флаг. После суровой зимы Мародер пока так и не разобрался с ремонтом.

Впереди, у самой земли, проскальзывает странная тень, скрывается за палаткой номер один и исчезает. Ларк предупреждающе кладет руку на ледяное предплечье Круппа.

– Кошка, – шепчет он. Крупп кивает.

Они медленно направляются вперед.

Внутренности палатки номер два обнажены, видно ее содержимое, затянутое глубокими и загадочными геометрическими тенями, изогнувшимися в свете прожекторов и отбрасываемыми углами балок. Огромные, размером с пикап рекламные вывески из выцветшего формованного пластика злобно смотрят из темноты. Виднеется вывеска «Данкин Донатс» – вероятно, она когда-то украшала местную кафешку. Эта вывеска валяется здесь, сколько себя Ларк помнит, бесстыдно соблазняя и призывая его к себе, – но он испытывает отвращение к любому использованию брендов в скульптуре. Вид чего-то знакомого обычно заставляет людей мгновенно увидеть постмодернисткое подмигивание, позволяя им самодовольно почувствовать понимание лежащей на поверхности отсылки, а этого стоит избегать, особенно когда ты только начинаешь карьеру.

Рыжеволосая Венди из «Вендис», безглазая и оскверненная, с вожделением смотрит на него.

– Я умираю с голоду, – говорит Крупп, и Ларк легко представляет, как в голове у приятеля кружится манящее видение меню с чизбургерами.

Луч прожектора освещает дорожку за двумя палатками. Ларк и Крупп пригибаются и прошмыгивают по лучу, стремясь как можно скорее оказаться у палаток номер три и четыре – здесь находятся зеркала и коляски. Однажды Ларк провел несколько часов в палатке четыре, чувствуя, что стоит на пороге настоящего художественного прорыва, но так и не смог прогнать из головы воспоминания о «Ребенке Розмари».

Так странно находиться здесь, чувствуя себя грабителем, когда ты целое десятилетие налаживал с Мародерем отношения. Дружбой это, конечно, не назовешь – у влиятельных людей не может быть друзей, – но что-то похожее на доверие, каким бы хрупким оно ни было, между ними возникло.

– Сюда, – шепчет Ларк, поворачивая налево, в район из лачуг и навесов, которые сами собой выросли из собранных на свалке товаров. Ларк слышал о том, что здесь кто-то живет, – об этом перешептывались завсегдатаи «Абажура», – что, мол, здесь есть копающиеся в кучах мусора и никогда не покидающие их семьи, больше всего похожие на прибывших на Север переселенцев после Пыльных котлов[16]. Стейнбек во льду. Возможно, некоторые из этих темных, похожих на сараи хижин действительно заняты. Хотя Ларк и не верит, что Мародер может кому бы то ни было позволить остаться у него за забором, но этот человек порой бывает непостижим.

Крупп резко останавливается, вцепившись в руку Ларку. Дорогу перебегает кошка – столь быстро, что кажется смазанной тенью: появляется – и тут же исчезает. Еще несколько шагов, и теперь уже приходит очередь Ларка затормозить путешественников. Подсвечивая дорогу фонариком на телефоне, он затаскивает Круппа в кромешную тьму хижины, проводит лучом по валяющимся безо всякого порядка унитазам и раковинам. Во все стороны разбегаются испуганные тараканы. В воздухе пахнет плесенью. Ларк цепляется за балку, упирающуюся в стоящую на когтистых лапах ванну, внутренние стенки которой покрыты запекшейся грязью.

– Куда идут все нечистые, – говорит Крупп, хватаясь за край ванны. Ларк становится напротив. Отсчитав шепотом до трех, они резко поднимают ванну – или, по крайней мере, пытаются это сделать. У Ларка дела обстоят чуть лучше, чем у Круппа – тот никак не может поднять свою сторону.

– Господи… – тяжело дыша, шепчет он.

– Давай! – Ларк изо всех сил удерживает свою сторону на весу, понимая, что, если опустит ее, поднять уже не сможет.

От жилистого тела приятеля буквально исходит напряжение.

– Стараюсь, – странным сдавленным голосом откликается Крупп.

Ларк опускает свой край на землю.

– Как насчет раковины?

Жалобный кошачий крик – ночная тоска по чему-то невысказанному, дикому – плывет в воздухе.

– Раковина сойдет, – соглашается Крупп. – Нечистые могут уйти и от нее. Ну, та их часть, что находится на руках. Книга, конечно, подразумевала что-то вроде церкви или вроде того, но я уверен, что раковина подойдет.

Ларк водит лучом фонарика по грудам выброшенных раковин. На некоторых, явно сорванных со