На коне бледном - Энди Марино

стен дешевых мотелей, виднеются неровные куски штукатурки. Откликается второй кот, их голоса звучат в таком резком диссонансе, что Ларк вздрагивает. Удивительно, какими громкими могут быть кошки. Порой они кажутся кучей маленьких полых сосудов, передающих туда-сюда кошачий голос коллективного разума.

– Кошки – это нечто потустороннее, – говорит Крупп.

К завыванию пчелиного улья из кошачьих воплей присоединяется новый певец.

– Похоже на тувинских монахов, – говорит Ларк, чувствуя, как его пронзает боль утраты, сопровождающая каждую случайную мысль о сестре. – Бетси какое-то время увлекалась горловым пением. – Фонарик выхватывает классическую раковину: на U-образной трубе все еще висит серебристая фурнитура.

– Красиво, – говорит Крупп.

Раковину они уносят под все нарастающий аккомпанемент пения блудных овечек Мародера.

10

B три часа ночи в кузове пикапа лежат материалы для «Бессонницы»: элементы первого безмолвного гимна. Для нечистых – раковина. Для одиноких – стопка наполовину сгоревших свечей (воск – единственное, что они смогли достать более ли менее похожее на твердый жир). Для неспящих – каркас кровати. Для больных лихорадкой – плотницкие тиски (на схеме в книге изображен какой-то средневековый зажим). Для изгнанных – кирпичи фундамента. Для изголодавшихся – чугунная сковорода. Для больных чумой – брезент (достаточно похож на саван). Для праздных – токарный станок. Для немых – пишущая машинка. Для замерзших – радиатор. Для горящих – огнетушитель. Для мертвых – гроб.

В предрассветные часы в сознании Ларка обретает форму организующий принцип. Неясности текста Псалтири начинают проясняться, выстраиваться в своего рода подсознательный каркас. Скульптор вспоминает вермееровский* период творчества Бетси: по всему получалось, что люди в те времена, когда творил этот художник, жили в темных облаках постоянной меланхолии – и тени понимания постепенно сгущаются в его голове, подобно светотени на полях голландских мастеров.

«Бессонница» – это базис сложной скульптуры, основа, составленная из подобранных предметов, точно уложенных за бессонную ночь. Она создается как средство от любой болезни, способной поразить человека. Противовес всему. Одновременно причина и следствие, бросающие вызов художественным принципам, по которым он научился жить, – тем самым, что гласят, что нет однозначной связи между материалами и тем, что они вызывают. Объекты не служат определенной цели – потому что именно эта дидактическая интенциональность и делает большинство других скульптур, которые он когда-либо видел, такими пресными. И все же за этим вызовом скрывается своего рода захватывающий дух эксперимент, оформленный в квазирелигиозную догму, которую можно связать с Алистером Кроули и ему подобными. Все эти оккультисты знают толк в брендах не больше медийных инфлюэнсеров, да и циничны настолько же.

Он прислоняется к двери лифта, жалея, что не захватил с собой бутылку воды. Крупп, весь в поту, в рубашке, прилипшей к телу несмотря на холод, затягивается сигаретой. Ларк позволяет чувству тупого удовлетворения захлестнуть душу. Все это казалось таким невозможным, когда он сидел в кабинете с Гамли, под пристальным взглядом ониксового сокола. И вот двенадцать часов спустя у него собрано сырье для первого этапа этого абсурдного путешествия.

Он кладет книгу на край и освещает страницы телефоном. Какой-то одинокий кот слышит завывание улья и присоединяется к нему, разбрасывая вопли до небес. Крупп бесшумно выдыхает дым.

Ларк переходит к самому концу главы о «Бессоннице». Инструкции по сборке достаточно расплывчаты, чтобы допустить художественную вольность. Позволить, так сказать, оставить создателю свою подпись. Будь это не так, и работодатели Гамли могли нанять на эту работу практически любого.

Он переворачивает страницу.

– Черт…

– Проблема?

– Не совсем, просто есть кое-что, чего я раньше не замечал. Ты видел эту маленькую карту?

Крупп подходит к нему и склоняется над книгой:

– Подожди, это?..

– По-моему, похоже на Хребет.

– То есть мы должны собрать эту штуку именно там?

– Думаю, да.

Еще в детстве Ларк и Бетси слышали перешептывания о Хребте – поговаривали, что копы специально обходили это место стороной, оставив его для тусовок буйным подросткам, превратив в своеобразный клапан для выпуска пара. Молчаливое соглашение, достигнутое с придурком Хэнком: ограничьтесь этим пустырем, не убивайте друг друга, не роняйте никого в ущелье, и ваши вписки никто не тронет.

Когда для развлечений на улице становится слишком холодно, Хребет превращается в Место для Сосания. Те места, которые старшее поколение называло Переулком Влюбленных, нынешние детки, вероятно, называют Аллеей для Траханья. Как минимум одно убийство здесь произошло в 70-х годах. В остальном все как обычно: запотевшие окна машины, невзначай расстегнутая одежда, дребезжащее эхо автомобильного радио плывет по ущелью, отражаясь от высохших водопадов.

В темноте Ларк чувствует, как Крупп сверлит его глазами. Взгляд острый, немигающий. Как будто приятель ждет, что Ларка внезапно настигнет божественное озарение.

Наконец, Крупп закипает:

– Ну все ведь просто складывается. Именно там и повесили Мариуса ван Лимана.

– Я рад, что хотя бы для одного из нас это обрело какой-то смысл.

– Это как… – он щелкает пальцами, подбирая слова, – поэтическая справедливость.

– Да, но он написал эту книгу задолго до того, как его повесили.

– О да.

– Так что, возможно, его повешение было поэтической справедливостью наоборот.

– Поэтическая справедливость, ставшая таковой для добрых христиан, а не в отместку им.

– Может быть, и так.

Ларк устало пересматривает свои планы на грядущие утренние часы. Он ожидал, что вернется домой, разгрузит пикап и в своей студии скомпилирует весь этот материал как полагается. Доза комфорта, место, где он мог бы спокойно и полностью погрузиться в создание статуи – в конце концов, от того, достойно ли он выполнит работу, зависит жизнь Бетси. Но, согласно книге, скульптуру полагается создавать в другом месте.

– Мне нужен еще кофе, – говорит Ларк, выключая свет и закрывая книгу. Хор диких кошек достигает неведомого пика, allegro molto. Яркая вишневая точка сигареты поднимается к усталому лицу Круппа.

– Осталось найти еще один предмет, и мы, на хер, отсюда убираемся, – выпустив дым, говорит Крупп, проверяя на телефоне приложение для заметок: – Для отчаявшихся, то, что отпускает. Я думаю, речь идет о самоубийстве. В книге была картинка, на которой нарисован японский меч. Возможно, имеется в виду что-то вроде сэппуку.

– Я скажу тебе одну важную вещь: у Мародера нет недостатка в мечах, хотя это и звучит безумно. Палатка четырнадцать.

Крупп выбрасывает окурок, затаптывает его.

– Вперед.

В тот момент, как они пересекают порог лагеря и проходят по дорожке между палатками один и два, что-то меняется. Ларк списывает это на то, что ему срочно нужно свежее кофейное вливание. Они поворачивают направо. Ларк мельком видит во внутреннем кольце низко опущенных тентов украшенное остроконечной крышей жилище Мародера – разрушенный и укрепленный металлоломом фермерский дом