Пять жизней в одной - Леонид Леонтьевич Огневский

все-таки нервно, поглядывали, не идет ли кто из своих. День выдался пасмурный и холодный, и приятели, чтобы не закоченеть, выпили. А у выпившего и смелости больше, и язык ворочается ловчей; Каргаполов даже раскричался, что не подходят позарез нужные люди:

— Сидят возле Марьиных-Дарьиных юбок! А чего, спрашивается, ждут? Когда пригласим их вторично? Нарочного за каждым пошлем?

— Дожидаются, явимся к ним с поклоном, — прописклявил Матюха.

— Вот дождутся… дождутся они на свою шею!.. Да так им и надо, пусть не лезут сами в ярмо!.. — Каргаполов почувствовал на локте руку единомышленника, увидел, что тот водит глазами по сторонам, мол, и у леса есть уши, и возмутился: — Что? Что цепляешься? Трусишь? Человеком отваги и высокого принципа надо быть! А ты, вижу, такой же, как они, без волевой струнки. Без авторитета.

— Почему это без авторитета? — вырвалось из Пентюхова трубно. — Меня знают, со мной тут считаются.

— А где твой народ?

— Еще подойдет. Вон подходит со стороны мелкого сосняка… — И замахал рукой, делая знаки, чтобы шли на него. Разглядев же, что там всего один человек и не самый желанный, сплюнул в куст ржавого папоротника и присел снова напротив Каргаполова.

Подошел, весь в старом, поношенном — шабуришко, сапожонки на нем, шапчонка — Осип Макарович, покашлял в ладошку.

— Ну, здравствуйте.

— Здравствуй, здравствуй, если не хвастаешь, — покосился на него, сверля глазами, Каргаполов. — Почему один, даже без кума?

— Дак обезножел с началом распутицы кум, никак не поднимется. Вчерашний день вроде бы оклемался, по избе мало-мальски ходил, сегодня утречком прихожу к нему — снова лежит. — Осип Макарович содрал с рук обшитые варежки и вздел их на деревянные столбики чьей-то уже застарелой могильной оградки, сам принялся поправлять на себе шарф, туже наматывать его, шерстяной, рукодельный, на жидкую шею; застегнул на все пуговицы шабур и поднял воротник. — Пока шел, разогрелся, теперь как бы тут не остыть. Ведь что получается: зимой, в лютую стужу, как-то с кумом терпели, не кашлянули ни разу, даром что старики, теперь, с началом тепла, стали прихварывать. Оба. И я, я недельку вылежал, когда расходился Чулым. Поднялось колотье в груди, с левой стороны, — старик ухватился обеими руками за грудь, — ну, ни вздохнуть, ни охнуть, хоть плачь.

— Хоть ложись в гроб! — продолжал свое сверление Каргаполов.

— Хоть в гроб. Да, стало быть, смерти не до меня, грешного. Походил к докторам, и совсем полегчало, осталась малая малость, знобит. Пройдешься, ничего, разогреешься, а остановился — знобит.

— Зимой так не знобило, как теперь, с началом тепла?

— Право слово, не было такого зимой, как сегодня…

— Знобит?

— Хочется пошибче закутаться…

— И отдает в левый бок? Снова покалывает?

— Ну, не так, чтобы шибко…

— Ну вот что, дедок, — Петр Христофорович рывком встал, пошел на старого грудью, что тот попятился к частоколу оградки, — хватит россказней про левый бок, про колотье. И про сегодняшний, даром что потеплело в природе, озноб. Ты скажи, где твои подопечные? Ну, кум, обезножел, хворает, о нем меньше всего разговора. Где Лихов, к которому велено было сходить? Почему не привел Родькиных соседей, бригадира и мастера?

— Заходил. Ко всем заходил, — крестясь, побожился Осип Макарович, — сегодня по второму и по третьему разу, да толку-то, один не порет не вяжет, под градусами лежит, другой, тоже подградусный, куда-то убрел в поисках водки; Родька Лихов, этот уплыл будто бы на рыбалку, когда возвернется, мать и сынишка не знают, он им не докладал.

— Стало быть, не придут сюда, нечего ждать?

— Нечего.

— Поминай как звали сообщничков?! — Петр Христофорович продолжал наступление на старика, и тот отходил вдоль частокола оградки. Уже вытянутой рукой сдернул со столбиков варежки: еще пригодятся. — А не тобой, старая кочерга, перемешаны угли в загнетке, что они больше не тлеют? Это ты надоумил, чтобы люди не приходили сюда?

— Нет. Вот те крест, нет. — И Осип Макарович принялся креститься быстро и торопливо. — Ничего такого сельчанам не говорил. Вам насмелюсь сказать: зря вы, робята, беретесь за старое, поугасли угли в загнетке сами собой.

— И не вздуешь огня? Не получится?

— Нет.

— Ты слышишь, Матвей Никанорович, что говорит твой земляк?

— Слышу, слышу.

— Говорит, ничего у нас не получится. Каково?

— Хи-хи, — засмеялся Матюха. — Хиромант!

— Так вот, хиромант, — принял грозную позу Петр Христофорович и пошел на старика не грудью, всем грузным телом. — Чтоб духа твоего здесь не было! Ясно? — Лопатки передних зубов его хищно ощерились, глаза загорелись тоже хищным огнем. — Прочь, прочь! И можешь ишачить сколько угодно, красуйся на их Почетной доске, но других, других, старая крыса, не агитируй. Не смей!

— Да как я посмею, дорогой ты, Петр Христофорович? Да я ниже травы, тише…

— Заткнись! А раскроешь рот, насмелишься агитировать кого-то, тем паче на кого доносить, учти, мокрая курица, у нас око за око, зуб за зуб!

— Да мыслимо ли!.. Да что я, какая-то нехристь?

— А теперь можешь идти. Помяни родителей, если они тут похоронены. Выпей за них, если захватил, как мы с Матвеем Никаноровичем, бутылку. Пока! Да торопись, дедок, торопись, — добавил Петр Христофорович, чувствуя, что старый хочет еще что-то сказать. — Тебе некогда и нам некогда, мы еще не всех родителей своих помянули, выпили не за всех. Есть там еще, Матвей Никанорович, немного в бутылке?

В бутылке еще было немного и была у Пентюхова еще одна поллитровка, так что «дружки», оставшись одни, подкрепились новыми градусами, и Каргаполов начал опять распаляться:

— Обнадежил ты меня, Пентюхов, я сделал ставку на Кипрейную гарь, а народишко тут паршивый. Вот сидим, ожидаем второй час, никто не приходит. Этот старикашка не в счет. Зачем нам старые лапти? Вот других, нужных людей нет, худо. И я опять думаю, что за люди тут поселились, может, извечная голытьба? Она ж никогда и ничего не теряла, что могла бы жалеть. А мне жалко, у меня под Славгородом хозяйство было, как у помещика. Пахал и косил больше, чем вся остальная деревня. Дом стоял в два этажа, каменный фундамент, железная крыша, на коньке вместо флюгера белой жести петух.

— И все, все отобрали?

— Это? — насупился Каргаполов. — Думаешь, только это имел? Еще мельница с нефтяным двигателем была, рядом с ней маслобойка. И держал пчел, ульев сто пятьдесят.

— И все, все помели? — глотнул воздух и поперхнулся Матюха.

— Так я им, голоштанным, и дался! Я же грамотный, когда-то маленько не кончил гимназию, ну и газеты и книги читал. Как почуял, что назревает коллективизация, так начал бойчее распродаваться. Помели!.. Нашли дурака! Но все равно жаль хозяйства, отдал за половину цены. Где там,