По линии матери - Александр Снегирев

избрали членом сельсовета и назначили секретарём, а потом председателем кассы крестьянской взаимопомощи. На моей обязанности лежало обеспечить более четырёхсот семей продовольствием и посевным материалом. В 1925 году поступил учиться на рабфак в г. Бежице Брянской области, здесь же и окончил в феврале 1935 года механико-машиностроительный институт, в 1925 году вступил в комсомол, в 1931 году [стал] кандидатом в члены Коммунистической партии. Работал на паровозо-вагоностроительном заводе “Красный Профинтерн” и ездил на паровозе, первоначально помощником, потом машинистом.

Деревня

Большинство молодых людей – парней, девушек – уезжали в Харьков. Парни, получив в Харькове какую-то профессию, возвращались домой и пополняли армию ремесленников, а девушки возвращались проститутками. Фиона Глобина приехала из Харькова домой и организовала секту баптистов.

Ранней весной ремесленники уходили в город на заработки и в октябре-ноябре возвращались. Двадцать пять – тридцать человек идут на Кубань, на так называемую косовицу. Из дома выходили в конце марта – в начале апреля, шли пешком. На какое-то время хватало продуктов питания, взятых из дома, а дальше шли на подаяния. На место работы приходили к началу сенокошения. Пройдя пешком более тысячи километров, приходили они уставшими и отощавшими, а иногда и больными, но отдыхать и болеть, говорил отец, некогда было, нужно было работать. За такой сезон работы зарабатывали до 20–25 рублей на каждого и домой возвращались уже поездом по железной дороге. По тем временам 20 рублей были большими деньгами, хорошую корову можно было купить за 10–15 руб. Некоторые на заработанные деньги, оставшиеся от различных оброчных налогов и податей, поправляли своё хозяйство, а в большинстве случаев всё оставшееся пропивалось, оставалось у кабатчика. Забегая немного вперёд: в 1967 году я был в родных местах и ничего не узнал: ручеёк Нетрубеж почти пересох, никакой растительности, даже изменился рельеф.

Родители

Отец, Терехов Иван Фёдорович, потомственный крепостной помещика Селиванова, родился в январе 1855 года в деревне Ревякино, умер в 1938 году, 25 июля, 83 лет, никогда ничем не болел. Бедность никогда не угнетала и не подавляла отца, отец никогда не ругался, излюбленным его ругательством было “Фу-ты, животное, фу-ты, лошадь”, так и умер с “фу-ты”. Он очень редко ходил в церковь. Священников и вообще всех священнослужителей считал дармоедами. Выписывал газету “Русское слово” и был недоволен, а иногда даже негодовал, что его газетами пользовались священнослужители – священник и дьякон, но ничего не имел против пользования его газетой учителями и урядником. Купец, у которого работал отец, построил склад, а при складе какое-то жильё. После смерти купца его жена решила прекратить торговлю. Купчиха подарила отцу домик, который был выстроен при складах на ст. Нетрубеж. Отец заимел собственное жильё, решил жениться, а годков-то ему было уже сорок. Женился на сироте, мещанке Рощиной Марии Дмитриевне. Она моложе отца была на девятнадцать лет.

Мать, Мария Дмитриевна Рощина, родилась в 1874 году, в июне месяце; её отец, наш дед Рощин Дмитрий Анисимович, имел недвижимое имущество – дом, усадьбу – и служил при городской управе. По словам мамы, её мать, а наша бабушка Людмила Андреевна происходила из обедневшего польского [шляхетского] сословия. После смерти бабушки дед сильно запил и за короткое время всё пропил.

По рассказу одного из дядюшек, за бутылкой водки приятель деда поспорил с ним, что [тот] из охотничьего ружья не собьёт с его головы шапку. Договорились, отмерили определённое расстояние, приятель деда встал и поставил на голову шапку, именно поставил, a не надел, дед приложился – выстрелил и шапку сбил с головы своего приятеля. Последний запротестовал, что якобы неправильно что-то по уговору было сделано, и решил переиграть этот спор. И вот когда дед приложился вторично, чтобы стрелять, приятель в это время взял да и надвинул шапку на голову; конечно, дед смертельно ранил приятеля, был составлен протокол об этом происшествии, где дед обвинялся в убийстве, и когда зачитали этот протокол умирающему, то он попросил, чтобы ему дали этот протокол; когда ему дали, он его сжевал и сказал, что он сам виноват. Дед обязался воспитывать семью погибшего. После этого дед ещё пуще запил и вскоре сам скончался, а дети – четыре сына и дочь – буквально пошли по миру.

Наша мама воспитывалась у своих родных тёток по линии матери Конкордии Андреевны и Евы Андреевны. Наши прадеды по линии мамы – польские шляхтичи – были причастны к Польскому освободительному восстанию 1830–1831 годов, их старшая дочь Конкордия [тоже], за что была выслана в захолустные деревни тогда Орловской губернии, где жил тогда наш дедушка Рощин Дмитрий Анисимович, вот там-то они и познакомились с нашей бабушкой Людмилой Андреевной Сазанович. По некоторым данным, и дедушка наш Дмитрий Анисимович Рощин был ссыльным за принадлежность к декабристскому восстанию 1825 года. Мама была малограмотной и так же, как и отец, грамоту постигла самоучкой. Умерла мама в 1933 году 7 декабря в возрасте 59 лет.

Детство

Внешне из нас никто не походил на своих родителей, за исключением Зины, которая немного походила на маму. А вот между собой мы имеем сходство, и большое: у всех у нас карие глаза, только у Дмитрия голубые, у всех, можно сказать, был овал лица, выражение глаз, нас звали тереховцами.

Отец занялся разработкой торфа. В нижних слоях торфа отрывали целые большие деревья более десяти метров длины, не отвердевшие, а размокшие, легко резались резаком, которым резали торф, но попадались иногда чёрные деревья твёрдых пород, и их трудно было извлечь. Очень много находили оленьих рогов, совершенно сохранившихся.

[Мы] возились в песке, строя различные сооружения с подземными ходами, барахтались в ручейке Долгое, а чтобы можно было поплавать, делали запруды. Пекли картошку и жарили на палочках задние лягушечьи ножки, на современном языке это был деликатес, а лягушки водились в лавах, это места, откуда был выброшен торф, большие зелёные, у них задние лапки были, что булдыжечки крупных цыплят.

С приятелем Васькой Чушкой решили начинать курить. [Мой старший брат Иван заметил нас.] Он брал нас по очереди за воротник рубашки, нагинал голову и к шее подставлял горящую папиросу. После этого он отобрал у нас папиросы и, чтобы мы больше не курили и не думали об этом, ещё по два-три раза подставил нам к шее горящую папиросу. Долго мы носили волдыри на шее, а главное, беда заключалась в том, что с волдырями нельзя было купаться.

Ивана [отец] определил в высшее начальное училище в уездном городе Малоархангельске. Иван успешно учился, с отличием окончил это училище и как отличник был принят на государственный счёт в Нобелевскую мужскую гимназию[35] в г. Орле, но жить ему нужно было на частной квартире,