По линии матери - Александр Снегирев

полиомиелит. Но я когда сама стала думать – кто бы его взял в военное училище с полиомиелитом? Где он был с 1917 по 1920 год?[20] В его личном деле есть анкета. Он не пишет, что он кадетский корпус закончил, он пишет “военная гимназия”. Это полуправда.

Во Владикавказе он поступает в политехнический институт. Там ещё старый строй, Красная армия пришла только в 1922 году. В 1922-м он пишет прошение о переводе его в Петербург. Его переводят.

Родители познакомились на катке. Мама рассказывала, что папа достал из-за пазухи одну розочку. Мама с папой в 1930 году уже были женаты. Папа был дворником, он учился в политехе и работал дворником, потому что раньше надо было платить за образование. У папы в детстве во дворе дома был грецкий орех. Он мне говорил: “Тебе будет восемнадцать лет, и мы поедем с тобой [во Владикавказ]”. Но он заболел, и не случилось.

Он говорил, бабушка варила тыквенную кашу. И я тыквенную кашу варю. Папа не любил крепкий чай, а любил блины и пельмени. Перед войной у нас по воскресеньям бывали то блины, то пельмени. Мама готовить не умела. Папа подшучивал над мамой, говорил: “Ну ты настоящая профессорская дочка”. К концу жизни у неё [всё же] был свой рецепт. Коврижка у неё была. Кроме коврижки, ничего не помню. В моей поваренной книге тоже есть коврижка.

У меня была няня, Мотя её звали. И я помню, что я [иду] из кухни с тарелочкой, в которой жареная картошечка с котлеткой. И я тащусь в комнату и там подкушиваю.

Мама

Мама мне как-то сказала, что она неделю была в заключении и мыла там полы и стены. Это было при жизни её папы. Может быть, какие-то были подозрения на дедушку Мишу, я не знаю.

От мамы я впервые услышала стихи Ахматовой. Она иногда вот вдруг читала:

Я спросила у кукушки,

Сколько лет я проживу?

Сосен дрогнули верхушки,

Жёлтый лист упал в траву.

Но ни звука в чаще свежей…

Я иду одна домой.

Лишь прохладный ветер нежит

Лоб горячий мой[21].

Я запомнила на всю жизнь. От мамы я услышала стихотворение детское. Его помню до сих пор:

У Лили разбили игрушку.

И Лиля уткнулась в подушку.

И плачет, противные все.

И бант развязался в косе.

У Лили был рыцарь фарфоровый

С золотыми точёными шпорами.

А нынче одни лишь осколки

Лежат сиротливо на полке.

Большие, не трогайте Лилю.

У Лили игрушку разбили[22].

Мама училась в классе с будущим секретарём Шаляпина, такой Исайя Дворищин[23]. Недавно я увидела фотографию 1922 года как раз, которую Шаляпин перед тем, как он покинул Россию, пишет на память “Дорогому Исайе”. Благодаря тому, что они так дружили и так он любил этого своего секретаря, секретарь сберёг всё его музыкальное и чисто бытовое наследство. Музей-квартира Шаляпина сейчас в идеальном состоянии. Ничего не разворовано, ничего не видоизменено. Мама мне говорила: “Мы были в квартире Шаляпина и прыгали на диване шаляпинском”.

Красная Шапочка

Моя няня Мотя вышла замуж, и меня отдали в немецкую группу. 1939–1949 годы. Это была такая частная немецкая группа с преподавателем. Гуляли, разговаривали на самые [разные] темы. Без всяких, конечно, грамматик, разговорный такой язык. Мы подучились немножко и поставили спектакль. Спектакль мы ставили в доме – угол Зелениной и Малого проспекта. Там, где сейчас метро “Чкаловская”. Мы поднимались на лифте, входили в квартиру. Большая была комната. Там стоял рояль. Это было из “Красной Шапочки”, и я была там бабушкой. И у меня на голове – я помню прекрасно, шили из старинных каких-то кружев – был чепец. И я лежала, это не кровать была, это была либо кушетка, либо канапе, я не помню, в общем, я возлежала там. Раздавался стук, и я произносила по-немецки: “Красная Шапочка, подойди ко мне” – “Rotkäppchen, komm her”.

Ксения Рунич

Начало войны

Я на даче. Со стороны вокзала много идёт народу. И потом мне почему-то кажется, что из всех домов выходят люди, что не должно было так много народу идти. И я только помню – не знаю, от кого это я слышала, то ли кто-то там произнёс, то ли это мама сказала, я не помню абсолютно, – война! Вот я помню это слово “война”. Шли люди, такие вот какие-то они были другие совсем. Их было много.

Война

Сначала папу призвали, а потом отпустили. Он работал в ЦБТС, Центральное бюро тяжёлого станкостроения. Он получил назначение в Нижний Тагил. Там находился знаменитый тракторный завод[24]. Надо было организовать производство танков. Папа уехал в Нижний Тагил, а мы с мамой остались в Ленинграде.

Эвакуация

Нас эвакуировали уже последним эшелоном в конце августа. Папа сказал: “Оставайся, квартира уже почти отремонтирована, всё это быстро кончится”. А мама, как все девочки Никитины, как о них говорили, были не очень приспособлены к жизни, и поэтому она сказала, что “нет-нет-нет, я с Ксаной одна не останусь”. Причём ей руководствовал никакой не страх, она сказала: “Я поеду туда, где он. Я не останусь здесь без него”. И в результате, значит, мы уехали последним товарным поездом. Мы слышали, эшелон разбомбили до нас или после нас. То есть в сентябре началась уже блокада практически.

Детский праздник. Конец 1910-х. Стоят с чашками в руках Вера (будущая мама Ксении Рунич) и Ира, сидит крайняя справа – Женя

Когда мы где-то останавливались, мама меня брала за руку, мы как-то вылезаем из этой теплушки, какая-то там лесенка была. Она с каким-то бидоном, и мы идём через пути, она всё время оглядывается, мы идём к вокзалу, и там стоят на улице такие – титан называется – такой большой бак с водой. И мама набирает воды. Я не помню, что́ мы ели, я абсолютно не помню. Следующее моё воспоминание – мы приехали в эвакуацию, станция называется Бисертский завод[25]. Всех, кто из ЦБТС ехал, всех там выгрузили и расселили по индивидуальным домам.

В эвакуации. Бисертский завод

Центральная улица там называется Елань. Елань – это просека. Туда ссылали