По линии матери - Александр Снегирев

всё же пошли. С нами пошла Нинина подружка Рита Латышева, дошли до Пожарного парка, Нина почувствовала себя плохо, мы сели на лавочку и решили, что мы с Ритой пойдём расписываться, а Нина полежит на лавочке. Так и сделали. Пришлось инструктировать Риту, чтобы она не ошиблась и не сказала бы своего настоящего имени, а говорила бы, что она Нина Прокахина и что фамилию будет носить мою. Вот так и случилось, что я расписывался с Ритой Латышевой, она так и осталась до сего времени юридической женой вместо Нины Прокахиной, которая стала фактической женой. После женитьбы мы некоторое время жили у родителей Нины, а потом сняли себе комнату рядом у соседей. За комнату мы платили 7 рублей в месяц, а стипендию я получал 17 рублей в месяц. Нина продолжала работать на заводе, а я учиться на рабфаке. У нас возник вопрос о возможности появления ребёнка, чему я был бесконечно рад и категорически заявил, что я против применения каких-либо мер противорождения.

По окончании рабфака мне дали направление в педагогический вуз. По этому вопросу я поехал в Москву в Наркомпрос ходатайствовать, чтобы меня направили только в технический вуз. Я записался на приём к наркому Луначарскому. Когда должен был начаться приём, Луначарский объявил, что принимать не будет, его вызывают в Кремль, и всех нас, жалобщиков, направил к своему заместителю – Яковлевой[43]. Когда дошла моя очередь, я вошёл в кабинет Яковлевой, это была очень красивая женщина, она долго меня уговаривала, чтобы я пошёл в педагогический вуз, но я наотрез отказался. Тогда она заявила, что в технический вуз можно будет направить только на следующий год. После чего она позвонила в управление рабфаков, чтобы мне дали на руки распоряжение Бежицкому рабфаку об оставлении меня на рабфаке ещё на год. Как всё было просто и доступно тогда в Москве решить любой вопрос.

Новый учебный год для меня больших трудностей не представлял, он, по сути, был повторением, и я свободно мог уделять много внимания домашним делам. Нина, будучи ещё в положении, рассчиталась с завода. Но вот наступил момент, когда ей нужно было устраиваться на работу, и в январе 1929 года она поступила работать уборщицей в одну из городских столовых. В то время очень трудно было куда-либо устроиться, помогли знакомые.

В начале нового учебного года у нас на рабфаке произошло большое событие: к нам приехала Надежда Константиновна Крупская. Бежицкий рабфак был её имени. Около рабфака на улице Карачевской собралась огромная толпа, в своём большинстве женщины. Надежда Константиновна решила выступить перед собравшимися. Мы со студентом Гаврюшиным вывели её под руки на крыльцо. Надежда Константиновна говорила очень тихо, усиливающих средств тогда ещё не было. Среди собравшихся воцарилась буквально мёртвая тишина. Выступление длилось 15–20 минут, но оно было выслушано с огромным вниманием; женщины прорывались через цепь окружения, чтобы пожать руку Надежде Константиновне.

В 1929 году я успешно окончил рабфак и получил направление в Донской политехнический институт в Новочеркасск.

Институты

В институте я начал заниматься на металлургическом факультете, как ещё в детстве мне рекомендовал мой крёстный отец Пушечников. Между прочим, в институте были буквально аномалии: некоторые студенты учились [по] десять-двенадцать лет. Был такой случай, что учились отец с сыном вместе, говорили, что отец учится уже пятнадцатый год. Дело было в том, что до 1929 года управление институтом было в руках реакционного профессорского состава, да и сам профессорско-преподавательский состав в своём большинстве был крайне реакционный. К примеру, читается курсовая лекция по химии, вдруг из зала голос: “Товарищ профессор!” – профессор поворачивается к залу, спрашивает: “Кто сказал «товарищ»?” В зале молчание, лекция продолжается. Через некоторое время опять раздаётся голос: “Товарищ профессор!” – это делал Александров – профессор, размахнувшись, бьёт мелом о доску и демонстративно, хлопнув дверью, уходит из зала. Или другой пример: это было чуть ли не массовым явлением, когда студенты сдавали тот или другой предмет по три-четыре раза. Да и среди студенчества была большая засорённость. Это особенно выявилось во время партийной чистки, когда некоторых “коммунистов” прямо от стола забирали соответствующие органы. Много было исключено из партии по причине политической неграмотности.

В 1929 году в Северо-Кавказском крае неблагополучно обстояло дело с выполнением продналога, а вернее, в связи с проведением сплошной коллективизации. Казачество края отказалось выполнять продналог. Для проведения разъяснительной работы среди казачества в станицы были посланы студенты института, в своём большинстве – старшекурсники, даже дипломанты. Я по приезде из Бежицы после ноябрьских праздников тоже ездил в одну из станиц в сорока км от Новочеркасска. Настроение казачества в то время было, можно сказать, воинственное, даже страшное. Было несколько случаев, когда в богатых, зажиточных станицах убивали студентов, а в одной станице двух студентов живьём закопали в землю. Вот когда все товарищи вернулись из командировки, начали обмениваться мнениями, и многие считали, что существующие ножницы цен на промышленные товары и сельхозпродукты являются результатом неправильной политики нагаек партии. Студенты, коммунисты во время чистки так и заявляли: чтобы крестьянину купить сапоги, ему нужно продать двадцать – двадцать пять пудов зерна пшеницы, поэтому, мол, казачество возмущается и выступает против советской власти. Вот по этой причине очень многих исключили из партии, а значит, исключали и из института. В эту группу попало много дипломантов, без двух дней уже инженеров.

В один из дней, уже поздно вечером, нас, коммунистов и комсомольцев, вызвали в клуб металлистов. Когда собрались все в клубе, председательствующий таинственно спрашивает: закрыты ли окна, двери, выставлены ли часовые? Такое предисловие всех заинтересовало: в чём дело? После чего председательствующий объявил, что в течение этой ночи мы должны собрать всю задолженность по государственному налогу с зажиточных слоёв населения города. Причём в счёт погашения долга можно брать все ценности и ценные бумаги, даже царские бумажные деньги крупных купюр. Разрешалось производить детальные обыски. Если ценности – кольца, серьги, браслеты, броши, золотые часы и другие ценные вещи – надеты на кого-то из членов семей, разрешалось снимать; если же это надето на женщин, последних доставлять в штаб, где с них будут снимать женщины. Собравшиеся были разбиты на тройки со старшим во главе, и каждой тройке были даны два адреса.

В моей тройке были Саша Александров и Коля Савоничев, и нам были даны два адреса – крупного бывшего торговца и жены какого-то атамана. Операцию начали ровно в 24:00. Когда мы пришли к купцу и предъявили ему, чтобы он добровольно уплатил числящейся за ним долг по государственному налогу, он ответил, что у него нет никаких средств и что он уже не