По линии матери - Александр Снегирев

же, привёз документы, реабилитирующие меня, но меня обвинили в том, что я скрыл от парторганизации факт лишения отца избирательных прав в 1934 году. Действительно, он лишался, но был в том же году восстановлен. Лишение отца избирательных прав было не нарушением социалистической законности, а политическим преступлением. Во-первых, он ни по каким мотивам не подлежал этой акции, во-вторых, ему в то время было уже 79 лет. Отец как был колхозником с 1929 года, так и оставался до 1935 года, т. е. до того момента, когда он всё порвал с деревней и уехал в Брянск к дочери Клаве. Но с того времени прошло около сорока лет, а [тогда] я действительно не знал, что отец лишался избирательных прав, не знал также и о том, что арестовывался брат Василий. Знал, что он был освобождён от должности председателя колхоза, т. к. он тоже перебрался в Брянск и уже поступил учиться в Бежицкий рабфак. Да и сам Василий только в 1957 году узнал, что он в 1933 году был не просто арестован, а был репрессирован; [это выяснилось] когда его вызвали в соответствующие органы и объявили ему, что он полностью реабилитирован, спросили, какие претензии он имеет, что у него отобрано во время ареста, и выразили сожаление, что он просидел в тюрьме три с половиной года, ну и предложили расписаться в соответствующих документах, а “документов” на него лежало два солидных гроссбуха.

В конце 1939 года я серьёзно заболел, у меня был микроинфаркт. По состоянию болезни я в 1938 году при переаттестации был переведён со строевого офицера запаса в политсостав с той мотивировкой, что в случае войны политсостав будет в резерве, но началась война, и я был призван как строевой офицер-артиллерист и три года провоевал на командных должностях как строевой офицер. В Великой Отечественной войне мы участвовали все четыре брата, старший брат Иван с сыном и младшая сестра с сыном, она партизанила в брянских лесах.

1941. Отступление

Было ли это неожиданностью? Мы на заводе делали многое для укрепления новой, после 1939 года, границы. Товарищи, которые ездили в 1940 году для монтирования и установки этого оборонительного оборудования, говорили, что может вспыхнуть война в самом скором времени и совершенно неожиданно. Мы очень медленно готовились к обороне, на заводе в течение двух-трёх лет делались оборонительные сооружения, т. н. колпаки, а установку их начали только с 1941 года. Мы делали башенные пушки для линкоров, которые были заложены (два) на судостроительном заводе в Николаеве, а ведь линкор строился не год и не два; они так, недостроенные, были затоплены около Новороссийска, а мы изготовили три пушки, две из них были установлены в Кронштадте для береговой обороны, а третья так и осталась на заводе, не смогли вывезти.

Такие задачи, как строительство Московского метрополитена (его строила вся страна), можно было бы отодвинуть на три-пять лет. Метрополитен Москве нужен, но вооружение армии было нужнее и необходимее. Новокраматорский завод пушки осваивать стал только в 1939 году, а оборудование и детали для метро мы начали делать, как только пустили первый станок[61]. Завод около года занимался освоением выпуска стали для отливки так называемых опорных башмаков под колонны Дворца Советов – так эта сталь вошла в марочник сталей как сталь ДС. Сколько было затрачено средств, времени и внимания к этому вопросу! Единственным памятником Дворца Советов остался бассейн на “Кропоткинской”.

18 июля 1941 года я был призван в ряды Красной армии. Было решение создать Донбасскую дивизию. Нас погрузили в эшелон и повезли в направлении Харькова. В Харьков мы приехали ночью и впервые увидели ужасную картину как следствие начавшейся войны. Все ж.д. пути забиты эшелонами с беженцами, все вокзальные помещения, привокзальная площадь – всюду беженцы. Дети, потерявшие своих родителей, родители – детей, крики и плач слышатся всюду. 297-я ст<релковая> дивизия, в которой я начал свою службу, была направлена на Днепр, в район Кременчуга, не вооружённая полностью. Офицерский состав вместо седла на лошадь подстилал шинель. Личным оружием, револьверами офицерский состав был обеспечен на 15–20 процентов. С 10 августа по 9 сентября 1941 года мы держали оборону на Днепре в районе Кременчуга. Днем вели оборонительные операции, а ночью ездили на большой сожжённый элеватор, грузили в эшелон пшеницу. Масса зерна прогорела всего на глубину 30–40 см, а там было хорошее зерно, только пропахшее дымом, и этого зерна погружено было до десятка эшелонов. Тогда же был поставлен вопрос о предании суду руководства элеватора. Директор и главный инженер, прихватив якобы энную сумму денег, скрылись. Потом был разговор, что их поймали в Харькове.

В артполку и, в частности, в нашей батарее было много сумчан, и у меня в разведке особенно запомнились два товарища: Афоня Середа и Гриша Стрельцов – бесстрашные люди. Когда начиналась авиационная бомбёжка, все немедленно спускались в подвальное помещение, а Афоня с Григорием развязывали вещмешки и начинали есть всё, что у них было, говоря: “А вдруг убьют, и это всё останется”, – и никакие приказы на них не действовали, чтобы они спустились в подвал.

НП[62] у нас был обставлен с комфортом: мягкие кресла, кожаный диван, круглый стол, раскладушки. Откуда всё это? У элеватора была пристань, и здесь было брошено или оставлено много пароходиков, барж, гружённых продовольствием, промтоварами, а на одном пароходике обнаружили даже кондитерские изделия – печенья, конфеты. Вот мы ночью и шуровали на этих пароходиках, а днём противник вёл методический артогонь по скоплению этих пароходиков и, опять-таки не без “пользы” для нас, много глушили рыбы, ну а мы пользовались свежей рыбой. Кроме того, чем мы пользовались с пароходиков, мы ещё пользовались продукцией с беконного завода. Курили папиросы высшего сорта, недалеко от нас была табачно-папиросная фабрика, папирос, конечно, там не было, а вот табака всех сортов и гильз – полны склады.

Заняв ОП[63] юго-западнее Омельника, мы утром 7 сентября столкнулись с психической атакой немцев. Наша пехота, а её было всего около батальона, не выдержала и побежала, мы расстреливали немцев чуть ли не в упор, но всё же остановили. На второй день повторилось то же самое, немцы, пьяные, не обращая внимания, что их расстреливают в упор, шли в полный рост, горланя какие-то песни, тут начали пятиться и мы, поорудийно, побатарейно сниматься и отходить к Большой Кахновке. К вечеру 8 сентября мы сосредоточились в Большой Кахновке.

Севернее Кахновки был временный аэродром[64], и там были оставлены три наших самолёта ТБ-3[65], совершенно исправные. Мы с командиром дивизиона капитаном Ковалёвым решили уничтожить эти самолёты, подходим к аэродрому и видим: среди самолётов ходит пьяный немец, мы спрятались за какое-то временное строение и стали наблюдать, один ли этот немец