По линии матери - Александр Снегирев

Крутой правый берег р<еки> Северский Донец как бы опоясан зелёной каймой лесного массива, лес – лиственных пород. В излучине реки, у подножия [горы] был когда-то построен монастырь[56]. Святые отцы знали, где строить. Живописнейшее место, им можно любоваться долгое время, не отрывая своего взгляда. Вот в этом монастыре после революции и был организован дом отдыха для трудящихся Донбасса. На самой вершине крутого выступа правого берега р<еки> Север<ский> Донец установлен памятник профессиональному революционеру, коммунисту-большевику, руководителю украинских большевиков Артёму[57] (Сергееву Фёдору Андреевичу). Когда едешь на юг и проедешь город Изюм, из окна вагона увидишь километров за 10–15 на высоком берегу Север<ского> Донца белую фигуру памятника.

Пробыл я в доме отдыха пять дней. Вдруг приезжает ко мне нач. горотдела Краматорска, некто Морозов, с женой в гости, мы уже с ним были знакомы. Погуляли по лесу, покупались в реке, потом он мне говорит: “А я приехал за тобой, мы договорились в обкоме и областном Управлении внутренних дел, что ты начнёшь работать в горотделе, не прекращая работы на заводе, а потом примешь у меня дела, а меня отпускают, мол, по болезни”. Я был в большом недоумении, но и не верить тов. Морозову было нельзя, это был старый чекист, работавший ещё у Дзержинского, и достаточно солидный и авторитетный человек. Я согласился поехать с ним домой при условии, что я лично съезжу в обком и выясню всё. На заводе я приступил к своей работе – в то время я ещё работал инспектором наркома[58] при директоре завода. Дня через два после работы я поехал в горотдел знакомиться с работой. Первоначально у нас с Морозовым шли разговоры ознакомительного характера, но я начал улавливать истинные причины ухода Морозова. Он был готов передать свою работу первому своему преемнику, и чем скорее, тем лучше. В дальнейшем это моё мнение полностью подтвердилось. Дальше я начал знакомиться с обстановкой и положением дел в горотделе. Вот тут я столкнулся и увидел трагизм теории Сталина “Чем мы ближе подходим к социализму, тем больше ожесточается классовая борьба”. В камерах полуподвального помещения полно ни в чём не повинных людей. В камере 25 кв. м – 100 человек, т. е. на каждый квадратный метр четыре человека; правда, их быстро отправляли в места [не] столь отдалённые. Далее я начал знакомиться с “врагами народа”. Оказалось, бывший начальник обрубного цеха нашего завода Александров находился ещё при горотделе, я попросил Морозова, чтобы его привели. Когда ввели его в кабинет и конвой удалился, я его спросил, кто он. Он как заведённый автомат отвечает: “Я враг народа”; когда я пытался его вразумить, что он клевещет на себя, от него я слышал только одно: “Я враг народа”. Это был окончательно морально сломленный человек. Но были и такие, как Григорий Закс, который ни на йоту не поколебался в своих убеждениях и в своей правоте. Его дважды судили, но не могли ничего ему инкриминировать, а так как он был арестован как “враг народа”, то ему дали 10 лет за потерю бдительности. Ещё до его ареста на собрании городского партактива ему бросили обвинение в участии во “вражеской” работе, но он мужественно и стойко, как подобает настоящему, идейно-принципиальному коммунисту, отвечал, что это ложь. На этом собрании выступил директор завода Задорожный[59], он буквально обрушился на “ораторов”, которые обвиняли Закса во вражеских делах. Он заявил, что лично поедет к Сталину и расскажет, как шельмуют честных людей. Собрание было прервано, потом через пару дней продолжалось, и уже начали клепать Задорожного, говоря, что, мол, не знаем, за что тебе “враг народа” Межлаук[60] подарил автомашину ЗИМ. Действительно, Задорожному наркомом Межлауком была подарена автомашина за то, что Задорожный лично занимался отладкой насосных станций шлюзов на канале Москва – Волга.

Мне нужно было выяснить своё положение. Я прошу [у] директора завода Задорожного разрешения воспользоваться заводским самолётом и слетать в обком. Прилетев в Донецк, я решил зайти в областное управление НКВД. Захожу в здание, всюду стоят вооружённые часовые, спрашивают, к кому я иду, я отвечаю, что иду к начальнику управления, предъявляя при этом партбилет, поднимаюсь наверх, меня опять останавливают и спрашивают, к кому я вызван, я опять отвечаю, что иду к нач. управления, меня спрашивают, к какому? – я отвечаю, что иду к тов. Чичкову, тут меня как обухом по голове – со злостью, ненавистью и таким зычным голосом: “Тут нет никаких товарищей, врагов народа Чичковых”. Я пытался объяснить, в чём дело, но меня и слушать не захотели, у них на устах только два слова: “враг народа”. Причём это говорится с такой ненавистью и таким тоном, что невольно думаешь: люди ли перед тобой? Я на это обратил внимание ещё в горотделе Краматорска, и сам собой возникал вопрос: где, когда и кто готовил эти кадры?

Из областного управления я направился в обком партии, зашёл в промышленно-транспортный отдел, там были свои ребята с завода, рассказал им, что́ произошло со мной только что, мне сказали, что второй секретарь обкома арестован, первый, Любавин, никого не принимает, и посоветовали мне ехать домой и работать на заводе, я так и поступил. Весь обратный путь от Сталино до Краматорска я был полон крайне противоречивых сомнений, меня всю дорогу била нервная дрожь, я не находил ответов на свои вопросы, и это в какой-то степени отразилось на моём заболевании.

Через некоторое время до сведения парторганизации довели, что арестованы как враги народа первый секретарь горкома и нач. горотдела Морозов, а ещё через несколько дней меня вызвали на бюро горкома, где мне предъявили персональное дело, что при проверке моей родословной (для этого были посланы три работника из областного управления на мою родину) оказалось, что я скрыл своё социальное происхождение, для того чтобы пролезть в органы. Отец мой был якобы крупный торговец, лишенец, что старший мой брат женат на дочери царского генерала и что младший брат, будучи председателем колхоза, был репрессирован. Это для меня было больше чем обух по голове, у меня перехватило дыхание. Слушая это, я какое-то мгновение ничего не слышал и ничего не видел, но, овладев собой, я категорически всё отверг и квалифицировал всё это как клевету. Я тогда обратился к членам бюро с просьбой разрешить мне самому поехать и привезти оправдательные документы.

Я поехал на родину и, конечно