По линии матери - Александр Снегирев

по огороду и в болото. Когда мы убедились, что он ушёл, приготовились освобождать другого связанного, но в это время [начальник] вышел из дома и направился к повозкам, он обнаружил, что одного арестованного нет, объявил тревогу, начались поиски и обыски, но освобождённого нами товарища не нашли. Тогда он скомандовал “сбор”. Отряд двинулся по направлению на Селивановку. Были расстреляны оставшиеся двое арестованных и один чеченец, который отвечал за третьего арестованного.

Примерно в первой половине октября месяца с Селивановки и Ниженки появились войска, хорошо экипированы, пехота и конница в небольшом количестве, а так больше обозы с различным военным имуществом, а сопровождающие – не солдаты-пехотинцы, а по обмундированию всё офицеры, но без всяких знаков различия и отличия, и мы не знаем, кто же они – белые или красные? Только через два или три дня выяснилось, что это сын царского генерала Брусилова[40] с частью работников штаба и небольшим количеством пехоты и конницы армии отца шёл сдаваться белым.

На Логачёвке жили зажиточные мужики, а на Пушкарке – голытьба. И вот в предвидении боя и прихода красных логачёвцы узлы с добром, мешки с продовольствием и зерном тащили всё в болото прятать, а пушкарцы сидели у своих дворов и наблюдали, как логачёвцы поднимались из болота к себе домой; пушкарцы спускались в болото и всё забирали, спрятанное логачёвцами. Можно было слышать такой диалог: “Что же вы, сукины дети, делаете, грабите своих, креста у вас нет на шее?” Пушкарцы: “Вы богатые, у вас много, давайте тащите ещё”.

Будучи в Щиграх, мне пришлось видеть Троцкого. Рассказывали, что в Щиграх командиры какого-то соединения Красной армии якобы забражничали и задерживали дальнейшее преследование отступающего противника. Подошёл бронепоезд, и из него на руках матросы вынесли Троцкого и несли его до импровизированной трибуны. Все побросали своих лошадей и бросились на предстанционную площадь. Плохо было слышно, что говорил Троцкий, но говорил очень энергично, сильно жестикулируя руками. Командиров, которые забражничали и приостановили преследование противника, расстреляли.

В конце декабря 1919 года или в начале января 1920 года к нашему дому подъехали четыре военных человека на санях, запряжённых парой лошадей, и пара подсёдланных лошадей привязаны были к оглоблям. Командир попросил разрешения немного обогреться и дать отдохнуть лошадям, мама пригласила их в комнату, она пекла нам к завтраку блины и сказала, что сейчас их угостит блинами, командир поблагодарил, но от блинов отказался, солдаты с карабинами в руках встали у входной двери. В это время в комнате у нас находился военком Гущин, он ухаживал за нашей старшей сестрой Лидой, и, когда в комнату вошёл приезжий командир, Гущин отрекомендовался, кто он. Приезжий с гримасой на лице ответил, что он очень не одобряет, когда военные люди надевают штатское платье. Гущин был одет в полушубок, крытый чёрным сукном сверху, конечно, ремень с кобурой на поясе. Замечанием приезжего Гущин сильно был смущён и ничего не мог сказать, а не то что спросить приезжего, кто он и что он. Так вот сидели и молчали. Приезжий командир посидел 15–20 минут, поднялся, поблагодарил за гостеприимство, вышел, сопровождаемый солдатами, сел в сани, и они уехали. А через час или полтора к нам подскакали 10–20 человек конных всадников, старший из них вскочил в дом и спрашивает, давно ли от нас уехали четверо военных и куда они поехали. Гущин начал ему объяснять, что и как, тогда старший спросил у Гущина, а кто сам он такой, и, когда узнал, что он военком, он ему сказал: “Ну и шляпа же ты, брат, ведь с тобой в одной комнате сидел заядлый разведчик деникинской армии”.

Учёба

Я взялся за сельское хозяйство, и если бы не уехал в 1925 году в Бежицу, то в 1929 году при проведении сплошной коллективизации я был бы раскулачен и, возможно, выслан. Подобных примеров у нас было очень много, когда потомственные батраки и пастухи были раскулачены. Мужички собственными силами построили себе ветряные мельницы, просорушки, без найма какой бы то рабочей силы, в этих хозяйствах даже женщины-девушки исполняли мужскую работу: пахали, косили и т. п. И вот эти хозяйства были раскулачены, а семьи были высланы в отдалённые края.

[Старшая сестра] Клава много рассказывала о Бежице, что в Бежице есть большой завод “Красный Профинтерн”[41], имеется рабфак, есть Нина Прокахина, очень отчаянная девушка, лихо катается на велосипеде, верхом на лошади, и рассказывала, как она, катаясь на лошади, полетела через голову и, несмотря на то что сильно ушиблась, опять-таки взобралась в седло. Во второй половине августа [1925 года] начались приёмные экзамены на рабфак. Первый экзамен я держал по русскому языку. Помню, мне дали прочитать что-то из Некрасова и пересказать, потом написал четыре-пять предложений под диктовку и разбор предложений по частям речи. Второй экзамен – по математике: была задача [в] два или три действия, и потом у меня спросили, что такое квадрат суммы и квадрат разности двух чисел. Третьим экзаменом была история, принимал экзамен по истории зам. директора рабфака преподаватель истории Соловьёв М.Н. Высокообразованный человек, даже можно сказать, эрудированный. Когда я сел за стол перед экзаменатором, в кабинет вошёл Вася Замыслов, он обратился к Соловьёву и говорит: “Ты спроси у него, какие у них есть хорошие бойцовые гусаки?” Вот и начался разговор о бойцовых гусаках, на том и кончился мой экзамен.

Учёба мне давалась сравнительно нетрудно; трудновато было с освоением французского языка, мы с преподавательницей французского языка взаимно питали друг к другу антисимпатию. Она меня иначе не называла, как “пучеглазый хорёк”. Я на уроке французского языка был весь внимание и не сводил с неё глаз, я не только слушал, что она говорит, но смотрел на выражение её лица, как она говорит, слушал интонацию её голоса, мне казалось, что это поможет мне в усвоении франц<узского> языка.

Однажды я сдавал задание по математике, выполнил всё задание, решил дополнительно три задачи, но преподаватель, Нина Ивановна Суслова, дала мне ещё одну задачу, и на этой задаче немного запутался, и Суслова сделала мне замечание: “Лучше бы было, если бы вы поменьше уделяли внимание Прокахиной”. Конечно, с её стороны это было бестактно, но она была старой девой, и её можно понять.

<…>

Наступил день, когда мы должны пойти и оформить своё бракосочетание. В заводском жилом доме была выделена комната, а вернее, каморка, вот там и оформлялись гражданские акты бракосочетания. С родителями Нины[42] я договорился, что отмечать бракосочетание наше мы будем 3 сентября 1927 года, на том и порешили. Нина не совсем хорошо себя чувствовала, но мы