Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

сам, некоторые были выбраны для меня другими, некоторые мне нравились, некоторые – не очень. Но так, наверное, и должно быть. В этом возрасте ты далеко не всегда решаешь за себя: что-то, конечно, решаешь, но в основном либо миришься с чужими решениями, либо, наоборот, обижаешься и возмущаешься.

Часть вторая

Париж

(1968)

Moi qui ai connu Rimbaud, je sais qu’il se foutait pas mal si A était rouge ou vert. Il le voyait comme за, mais с’est tout[43].

Верлен – Пьеру Луи

– Так ты, стало быть, жил в Париже?

– Ага.

– А когда?

Я всегда отвечал относительно честно, хотя и не вдавался в подробности. В частности, я старался не упоминать майские события, чтобы не провоцировать собеседников на расспросы. Обычно я говорил, что это было где-то в начале лета.

– В шестьдесят… – Я хмурился, изображая напряженную работу памяти, и хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Ага, в шестьдесят восьмом.

Со временем я стал отвечать еще более общими фразами. «Где-то в конце шестидесятых». «В шестьдесят седьмом – шестьдесят восьмом, примерно так». И это сходило нормально. Но поначалу – пока события той весны еще были свежи в памяти – мне приходилось хитрить и увиливать в зависимости от того, как реагировали собеседники на мое заявление.

– Ой, неужели как раз в то время, когда эти ужасные… – бледнели друзья родителей и смотрели на меня так, что мне невольно хотелось проверить карманы: не образовалось ли там лишней мелочи.

– Ой, а ты видел… – Обычно так реагировали сверстники, как будто мы обсуждали какой-нибудь новый фильм или общих знакомых.

И был еще третий вариант: самый спокойный и хладнокровный, который смущал и бесил меня больше всего.

– Ага, – человек ерзал на стуле, постукивал по столу трубкой или еще как-нибудь выражал свою осведомленность, – les événements[44].

Это было бы не так плохо, если бы проходило в форме вопроса. Но это всегда было утверждением. Потом было непродолжительное почтительно-выжидательное молчание, которое нарушалось, к примеру, лишь тихим поскрипыванием новенькой кожаной курки. Если я не понимал намека – а я, как правило, не понимал, – мне любезно помогали (естественно предполагая, что я до сих пор пребываю в тихом шоке в связи с пережитой психической травмой):

– Я знал одного парня, который как раз в то время…

Или:

– Мне вот до сих пор непонятно…

Или:

– А вот скажи-ка мне…

А все дело в том… В общем, я был в Париже как раз во время майских событий, когда горела Биржа, когда восставшие студенты захватили здание театра «Одеон», когда закрыли метро «Бийанкур», когда по городу ходили слухи о каких-то танках из Германии, – я был там, но почти ничего не видел. Вернее, вообще ничего не видел. Честно сказать, я не помню даже струйки дыма в небесах. Где они вешали эти свои плакаты? Уж точно не там, где жил я. Я совершенно не помню, о чем писали газеты; газеты, я думаю, выходили как обычно – я бы запомнил, если бы они не выходили вообще. Людовик XVI (прошу меня великодушно простить за такое сравнение) был на охоте в день штурма Бастилии, а когда вечером вернулся домой, записал у себя в дневнике: «Rien»[45]. Я приходил домой по вечерам и записывал только: «Анник» – на протяжении многих недель. То есть, конечно, не только «Анник»: за ее именем шли параграфы щенячьих восторгов, самонадеянных поздравлений себе самому и притворной хандры; но нашлось ли там место – в этих трепетно-страстных и ликующих записях, – нашлось ли там место для «резкого, жесткого описания борьбы», для отражения политической ситуации, грубой прозы жизни? Тот дневник у меня не сохранился; но я уверен, что ничего подобного там и близко не было.

Недавно Тони показал мне письмо, которое я написал ему из Парижа и в котором упомянул тогдашние майские события. Мое объяснение ситуации было примерно следующим: тупым студентам просто не хватило ума, чтобы въехать в учебный курс, по этому поводу их постигло жуткое разочарование, они разобиделись на весь свет, а поскольку в Париже явно не хватало спортивных площадок, они пошли выпускать пар на улицу – драться с полицией. «Ты, может быть, видел в журналах одну фотографию, – писал я, – где отряд полицейских загоняет студента в реку. Студент на бегу смотрит вбок, в камеру. Хороший снимок, динамичный. В духе Лартига. По крайней мере, у него был повод размяться. Mens sаna in corpore sаno»[46].

Тони до сих пор иногда цитирует мне отрывки из того письма, если я, по его мнению, становлюсь слишком самодовольным; а по его мнению, «слишком самодовольный» – это мое обычное состояние. Предположительно тот студент утонул – во всяком случае, ходили такие слухи, – но даже если и так, тогда я не мог этого знать, правильно? Тони (что для него, кстати, вполне естественно) отзывается о моей парижской поездке исключительно с едким сарказмом.

– Блин, это так на тебя похоже. Единственный раз, когда ты оказался в нужное время в нужном месте – я бы даже сказал, единственный раз в жизни, – и чем ты занимался?! Сидел у себя на чердаке и наяривал какую-то там девицу. Я почти готов поверить во вселенский порядок, настолько это соответствует твоему характеру. Я так думаю, в Первую мировую войну ты бы чинил велосипед. В Шестидневную войну сдавал бы выпускные экзамены. – (На самом деле – да, более или менее.) – А во время Троянской войны?

– Сидел бы в сортире.

1

Karezza

В двадцать один год я любил повторять, что исповедую отсрочку удовольствий. Обычно меня понимали неправильно. Я имел в виду именно отсрочку, а не неприятие, не отказ, не подавление желаний и не любое другое понятие отрицания, которое у окружающих почему-то ассоциировалось со словом «отсрочка». Теперь я уже не так уверен, как раньше, но я до сих пор убежден, что обретение опыта – дело тонкое и что любой опыт должно обретать гармонично, уравновешенно и деликатно. Это ни в коем случае не предписание, а просто разумное и даже в чем-то практичное суждение. Сколько на свете опустошенных детей двадцати одного года от роду, чувства которых уже выгорели дотла; или, еще того хуже, которые почитают наивысшим шиком притворяться опустошенными и пресыщенными и сами верят в эту свою опустошенность?! Все время бросаться в крайности – это глупо и, наконец, просто смешно. Структура всякого опыта строится на контрасте.

К чему, собственно, я веду? К тому, что, когда я приехал в Париж, имея за плечами вполне приличное образование и плюс к тому изрядный