Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

ментальный багаж «классиков страсти», которыми я зачитывался взахлеб, – Расин, Мариво и де Лакло были моими главными авторитетами, достойными безоговорочного доверия, – я был еще девственником. И не надо делать поспешных выводов (дремучее пуританство под маской умудренного жизнью юнца; страх перед сексом, замаскированный под аскетичную строгость; угодливая зависть к современным молодым людям), потому что я знаю все эти доводы. То, что нынешние озабоченные подростки суют свои причиндалы куда ни попадя еще до того, как их тестикулы полностью сформировались, нисколько меня не волнует. Ну, не то чтобы очень. И не то чтобы очень часто.

– Может, тебе просто не нравится секс? – не раз спрашивал у меня Тони после того, как наши с ним «Всесторонние поиски», как мы это называли, привели его к тому, что он стал поборником Великой Традиции. – Время переоценки ценностей, малыш.

– Нет. Я знаю, что секс мне нравится. И поэтому я могу от него отказаться. – Мне очень нравился этот довод.

– Ты не можешь утверждать, что он тебе нравится. Потому что ты еще не знаешь, как это бывает. Ты можешь лишь утверждать, что тебе кажется, будто он тебе понравится.

– Ну ладно. Согласен. – Если ему это принципиально. – Но все равно де Ружмон говорит, что препятствия лишь разжигают страсть.

– Ага. Но это не значит, что надо их создавать самому. Вроде как набор «Сделай сам». Что, интересно, тебе мешает просто пойти и кого-нибудь трахнуть? Без всяких затей. Вот я хочу трахаться постоянно. Господи, да у меня на любую встает. – Тони пару раз хрюкнул, изображая бурную страсть. – Я себе не представляю женщину, которую я могу не захотеть. Подумай обо всех этих мягких, податливых дырочках… Господи боже, как они истекают соком… Все-таки ты не какой-нибудь извращенец-аскет. Но и не одержимый, как я. Нет в тебе этого внутреннего запала, зуда, как я его называю, – (и действительно, Тони и выглядел старше своих лет, и глаза у него постоянно горели голодным огнем, и дай ему волю, он бы, наверное, перетрахал всех женщин на свете), – и тем не менее, как мне кажется, большинство женщин были бы просто счастливы залечь с тобой в койку. Дай им такую возможность, ты бы отбоя от них не знал. Представляешь: все женщины мира – твои. То есть, конечно, мы исключаем тех, которые старше семидесяти, о’кей, пятидесяти, и младше пятнадцати, потом – монашек, религиозных фанатичек с вывернутыми мозгами… потом – которые только что вышли замуж и обожают своих мужей, впрочем, тут есть и приятные исключения, так что их мы отбрасываем не всех… потом – несколько миллионов худосочных скелетин, которых ты сам не захочешь трогать, мать, сестру… нет, по здравом размышлении сестру можно оставить, в жизни бывает всякое… бабку, Джун Ритчи и всех моих подружек… и что у нас остается? Сотни миллионов женщин, которые наверняка очень даже не прочь позабавиться с рьяным мужским причиндалом. Во всяком случае, не питают к нему отвращения. Француженки, итальянки, шведки, – он выразительно выгнул бровь, – американки, турчанки?.. – Он склонил голову набок. – Японки – непостижимые йони? Малайзийки? Креолки? Эскимоски? Бирманки?.. – Он передернул плечами. – Индианки? Латышки? Ирландки? – И неожиданно раздраженно: – Зулуски?

Он выразительно замолчал, как владелец мелочной лавки, который разложил на прилавке лучший товар и ждет, уверенный, что ты обязательно выберешь что-нибудь для себя.

– А я и не знал, что ты мастурбируешь на карту мира.

– Просто я в свое время читал «Нэшнл джиографик».

– Ну, я тоже его читал.

– Но ты давно уже мог бы и осуществить все на практике, правильно? – Тони, как аккуратный диспетчер воздушного транспорта, всегда напряженно следил за моими «близкими подружками», как он их называл. – С той медсестрой, которая, помнишь, тебе сказала, что в следующий раз даст тебе шоколадку, если будешь хорошим мальчиком.

– Да.

– И та девушка, которая не была еврейкой, и не была католичкой, и ходила на фильмы «детям до шестнадцати».

– Да.

– И та женщина, с которой ты познакомился на рождественской распродаже?

– Я бы потерял рождественскую премию.

– Так про то и речь, парень, чтобы потерять премию. И Ржавка, мать моя женщина, Ржавка…

На самом деле Ржавку звали Джанет, но Тони дал ей это дурацкое прозвище, как мне кажется, отчасти из-за своей привычки американизировать секс; но официально – поскольку, как он сам утверждал, он всерьез опасался, что, если я и на этот раз не метну ей копье (это была его фраза, а не моя), она заржавеет.

Мы с Ржавкой встречались месяца три-четыре, сразу после окончания школы. Она была дочерью местного солиситора и отвечала всем условиям нашей ДСС-квалификации. (Хотя в ее случае было бы правильнее вынести обе С вперед – ССД, – причем на первое место поставить сиськи. Сиськи у Ржавки были действительно просто роскошные, и она была очень несчастна. Тони вполне логично заключил – с несокрушимой, замечу, логикой, – что она несчастна потому, что, как только сиськи у нее стали больше матушкиных, родители сразу же на нее окрысились и принялись всячески ущемлять; стало быть, она страдала; а поскольку человек может страдать лишь при наличии души, стало быть, у нее есть душа.) Мы с Джанет часто валялись на травке на солнышке, и мне это даже нравилось (хотя я, наверное, навсегда останусь убежденным урбанистом; моей прохладной душе комфортней всего в четырех стенах, в замкнутом пространстве; я – как побег ревеня, который лучше всего растет в темноте под перевернутым горшком). Мы ходили гулять и смеялись над гольфистами; мы пытались учиться курить; мы много думали о Будущем с большой буквы. Я рассказал ей, что причисляю себя к «рассерженным молодым людям»; она спросила, значит ли это, что я не буду работать; я сказал, что еще не решил – сложно заранее предугадать, куда тебя заведут злость и ярость; она сказала, что понимает.

Джанет-Ржавка была первой, с кем я целовался по-настоящему, то есть взасос. И она была первой, с кем я обнаружил, что, когда ты целуешься, дышать можно только через нос. Сначала мне это напоминало визит к зубному: ты сидишь и все время боишься, что твой единственный дыхательный путь засорится соплями раньше, чем врач закончит возиться у тебя во рту. Но постепенно я приноровился. И ощущения поменялись: теперь затяжной поцелуй напоминал мне плавание под водой с маской и трубкой.

С Джанет мы много «плавали под водой». Она чуть не стала любовью определенного периода моей жизни.

– Она чуть не стала любовью определенного периода моей жизни.

– Да, ты говорил.

– И как звучит? По-прежнему нормально?

– Ага, нормально… только как-то малокровно, что ли. И кривовато. Но это нормально, мне кажется. Кстати, а почему ты ей не забил, Ржавке?

– А почему ты берешь