Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

Единокровная, правда, сестра, по отцу, по барселонскому фабриканту Пабло Меркадеру; и вторая его жена, мать Марии, была ничем не примечательна, однако первая, Каридад, богачка и аристократка, родив Пабло пятерых детей, из убежденной католички перековалась в анархистку, потом в социалистку, а закончила эту череду, став сталинисткой и любовницей Берии.

Но что это я сетую на неведение киноидолов и киноидолиц! – главное, что о Льве не забывали ни на год, ни на месяц, ни на день! У нас-то о нем, по привычке обмазывая дерьмом, вспоминают разве что на лекциях по истории КПСС, но за границей, особенно для молодежи, он всегда кумир, бог! Маркса чтут как философа и политэконома, Ленина как пропагандиста, Сталина считают патологически кровавым диктатором, – но подлинным, беспримесным, бескорыстным революционером, почти Христом – только Льва! Ему явно, не скрывая этого, поклонялся Че Гевара, а Кастро, чтобы не спугнуть Кукурузника и Бровастого, поклонялся тайно.

Мао Цзэдун и Ким Ир Сен, вроде бы о нем не упоминая, книги его знали наизусть.

Леваки всего мира говорили о нем с придыханием, его проклинали власти всех стран, на него молились «красные бригады» в Италии и Германии, а в шестьдесят восьмом французские студенты с его именем шли на баррикады.

Даже великий математик Лоран Шварц больше всего гордился не теоремами своими, а тем, что в молодости был ярым троцкистом… Да что это я в прошедшем времени! – не просто поклонялись, а поклоняются и, попомни мое слово, будут поклоняться, покуда кто-нибудь мечтает перетряхнуть и переустроить этот говенный мир! Послушай…»

И медленно, с расстановкой, полузакрыв глаза, стал декламировать, как любимые стихи:

«“Vaterlandslose Gesellen” (“субъекты без отечества”), – сказал … германский император про тех своих соотечественников, которых не опьяняет лошадиный топот национального величия. Пусть так. Пусть они лишены того официального отечества, которое представлено канцлером, тюремщиком и пастором. Но поистине блаженны сии лишенные отечества: ибо унаследуют мир!

Я люблю мое отечество во времени – этот в бурях и грозах рожденный двадцатый век. Он таит в себе безграничные возможности. Его территория – мир. Тогда как его предшественники теснились на ничтожных оазисах вне исторической пустыни»[24].

Теперь уже не он мне, а я тебе: оцени, Сверкающая моя, как сказано! Конечно, это кружило и кружит голову – ну и что мог противопоставить этому Сталин со своим примитивным русским? Что из сказанного им жгло сердце? «Братья и сестры, к вам обращаюсь я, друзья мои…»? Сказал бы прямо: «Спасайте страну, люди русские, я обосрался, наврав вам, что вот-вот, малой кровью, завоюю всю Европу. Спасайте себя, побеждайте Гитлера, ибо под ним будет еще хуже, чем подо мною. Гораздо хуже, хотя вы и представить себе не можете, как такое возможно. Но уж поверьте мне в последний раз…»

Льва задавила неприязнь заурядностей и ненависть ничтожеств, и единственный памятник ему – его статьи и речи. Может быть, когда-нибудь забудут об Октябрьском перевороте, о созданной с нуля победоносной армии, но книги его будут читать всегда!

Особенно те, кто горячечно мечтает о славном будущем человечества, всего человечества в целом как особого рода субъекта, понимаешь?!

Ладно, увлекся, прости! Возвращаюсь к рассказу отца.

«Изнывая от жары и желания, сидел в автомобиле рядом с Каридад в богемном Койоакане, в домах которого художники создавали революционное искусство. Здесь жил художник Диего Ривера – у него поселился Лев, только-только получивший в Мексике политическое убежище. Ненадолго поселился, но успел соблазнить Фриду, жену и музу Риверы, а затем высокомерно отмахнулся от скандалов оскорбленного в лучших социалистических чувствах мужа и купил расположенный на соседней улице дом, окруженный высоким забором.

Еще и укрепленный после шумного, бравого, но неудачного нападения группы Сикейроса, тоже художника и тоже революционера…

Сейчас не представляю, как мог тогда наслаждаться тем бедламом, в который превратилась моя жизнь после получения задания ликвидировать Льва, – и ведь прекрасно понимал, что в случае выполнения задания «в крестах» окажутся максимум две-три груди, зато если “объект” уцелеет, то головами будут “завалены” все кусты близ Лубянки…

Однако задорный трахарь, чуть старше сорока лет, – наслаждался!

Вместе с Берией на приеме у Игрока был Павел. Я спокойно относился к тому, что он после опереточно яркого устранения украинского националиста занял пост на ступеньку выше моего: понимал, что не имевший тесных связей с репрессированным руководством внешней разведки стройный красавец хохол всегда будет вождю милее меня, связи имевшего, не стройного, не красавца, да и, прямо скажем, не хохла. Но и Павлу, и мне на подобную ерунду было насрать. Мы с ним даже не друзья – а близнецы разной внешности и национальности. Одинаково сильные профессионалы, увлеченные общим делом, одинаково отчаянные болельщики “Спартака”, хотя остальная Контора высшим своим долгом почитала вослед начальству болеть за “Динамо”, – однако нам Берия это фрондирование, эту “фигу в кармане”, прощал.

Только два различия было между мною и Павлом: я мигом схватывал новые для меня иностранные языки, а ему это казалось чудом; я считал своим долгом уложить в постель любую приглянувшуюся мне бабу, а он, которому они готовы были дать после первой же его ослепительной улыбки, искренне не понимал, зачем нужны прочие, если у него уже есть замечательная жена. Но секретов у нас друг от друга не было – и мы целый час ходили по хилой, просматривающейся со всех сторон березово-ольховой рощице в окрестностях Мытищ, всего в полукилометре от строящихся для Лесотехнического института двухэтажных деревянных домов, и Павел пересказывал разговор со Сталиным. Пересказывал, как один первоклассный разведчик другому первоклассному разведчику – то есть во всех микроскопических подробностях, которые нам, первоклассным, много о чем говорят…

Топтуны из контрразведки вынуждены были ходить вокруг да около наших генеральских эмок, которые мы оставили метрах в ста пятидесяти, на опушке, – и клацали, конечно, зубами от ярости, что ближе подобраться не могут и что отымеют их за это без вазелина…

А мы понимали: приказ пасти нас отдал лично Сталин, таким образом обозначая важность задания, а Берия был вынужден подстраиваться под уровень мышления вождя. И до сих пор меня бесит, как тупо и примитивно давал нам Сталин понять, что хочет «насквозь нас видеть». Бесит, что он пытался «насквозь увидеть» нас, лучших спецов мира, с помощью тупой наружки! Ладно, хер со мной, мало ли что меня бесило и бесит, – но разве уровень таких его решений не демонстрировал, что, случись война с фрицами, страна будет на волосок от гибели?!»

Отвлекусь на секундочку, Светлячок: отец мой был человек темпераментный, иногда – наигранно темпераментный, однако когда требовалось, умел сливаться с мирной