Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

Донбасс надолго становился не вполне нашим, нет, не оттого. Просто очередная скайп-встреча закончилась совсем недавно, а незадолго до ее начала пришло еще более глубокое понимание энтропии, о чем Доктор не преминул сообщить Светлячку, а она, в свою очередь, не преминула скептически усмехнуться.

– Та-а-а-к! – обрадовался, завидев «свою агентуру», затворник, вовсе не похожий на отшельника: гладко выбрит, свежая рубашка, а стрелки на брюках выглажены до бритвенности.

Что умилило Джоку почти до слез: при таком параде ни на одно свидание с нею ни Троцкий, ни предыдущие ее ухажеры не являлись! К тому же от пожилого джентльмена – язык бы не повернулся назвать его стариком! – еще и веяло кружащим голову шатеночки парфюмом. Он и это включал в подготовку к празднику встречи по скайпу, хотя ароматы по нему, как известно, не передаются!

«И права, наверное, Светка, что до смерти в него влюбилась, – подумала Джока, – и стоило, быть может, побороться с нею не за Сережку, а за этот бесценный анахронизм».

– Та-а-а-к… Каналы утечки информации понятны: этот строго секретный адрес вы узнали от замечательной вашей подруги, она – от своего отца, а ему его сгоряча, потеряв бдительность, сообщил когда-то я сам, за что мой отец отдал бы меня под трибунал. И был бы, кстати говоря, прав. Проходите, я очень рад вас видеть. Честно рад, без дураков!

Он крепко пожал руки молодым мужчинам, а молодую женщину обнял и поцеловал с нескрываемым удовольствием, не преминув при этом заметить:

– В моем возрасте пасть от руки ревнивого мужа – высокая честь!

Троцкий менее, чем кто бы то ни было на свете, походил на ревнивца, однако Джоке, которая вообще не считала себя способной подать ему повод для сжигающей ревности, слова «анахронизма» почему-то были очень приятны, и она захлопотала на поразительно чистой для одинокого мужчины кухне так ловко и споро, что уже через полчаса из принесенной гостями снеди были приготовлены приятные на вид и вкус закуски.

После чего Троцкий явил честной компании бутылку односолодового виски двенадцатилетней выдержки, никакого, впрочем, впечатления на Доктора Фауста не произведшую.

– Для меня любимый напиток классового врага – не услада, – заявил вроде бы шутя, а впрочем, кто ж его знает. – На свете есть только один честный и прямой напиток – холодная водка. Тем более взятая когда-то с заветного склада «для своих» недогонежской ликерки. Ее топ-менеджеры вымучили когда-то дипломы нашей бизнес-школы – не представляю, пригодились ли им полученные знания, но для меня возня с ними оказалась, как видите, полезной. Кто со мной? Или принципы не позволяют вам пасть до потребления водяры?

– Мне позволяют! – неожиданно заявила шатеночка.

И выпила, не гримасничая и вообще никак не демонстрируя изнеженность вкусовых рецепторов.

– Еще? – осведомился Доктор, взиравший на это с одобрением.

– С вами – хоть сейчас! Без вас – никогда и ни за что!

– Лихо! – усмехнулся хозяин. – Ладно, ребятушки, ешьте и рассказывайте: зачем-то же вы пожаловали…

Джока, родителями и бабушко-дедушками обласканная, но не избалованная, добивалась в детстве покупки для себя чего-то ей полюбившегося не нытьем, не подлизываньем, но особо старательной учебой, неукоснительным соблюдением домашних обязанностей и умением быть хорошей даже в те минуты, когда бушующие гормоны подбивали хоть ненадолго побыть плохой. Но не надо, тем не менее, нести чушь про то, что «бедная девочка», совершенствуясь в притворстве, подавляла саму себя, – ничего подобного, вернее, все перпендикулярно: «бедная девочка» давала полную волю тому своему таланту, который зовется трезвостью ума.

Это и вправду талант, перед которым иногда пасует даже гениальность – вот ведь и Отечественная война 1812 года была выиграна трезвостью ума Кутузова, и ни блеск «стратегического мышления» Бонапарта, ни его умение размещать артиллерию так, что люди превращались в развороченное, дымящееся мясо скорейшим и эффективнейшим образом, не справились с последствиями вроде бы выигранного Бородинского сражения и с недолгим стоянием в безропотно сданной русскими Москве.

И есть незримая связь между хорошенькой нашей шатеночкой и обрюзгшим одноглазым полководцем, а заключается она в трезвом умении понять, что именно этот путь, вдоль которого не наяривают оркестры и не гремят салюты, который пролегает по раскисшим дорогам и шатким мостам, мимо воняющих выгребных ям и вгоняющих в уныние пожарищ, именно он – единственный.

Но если хочешь дойти до цели, то иди!

Вот Джока и шла, год за годом отвоевывая все больше самостоятельности, на что со смесью опаски и надежды взирали родители и бабушко-дедушки, – все как на подбор служивые, государевы люди, – той самостоятельности, которая исключает малейший намек на «служивость» и «государевость».

Не препятствовали своей ненаглядной, надеясь на неизменяющую ей трезвость ума, и не подыскивали для нее теплого местечка в госструктурах, где университетский диплом – «корочка», а университетские знания – память о чем-то милом, но не нужном, как годами хранимые свадебные туфельки.

Где каменная задница необходима, а светлая голова вредна.

Потому же приветствовался и выбор ею мужа, наркотически упивающегося очередным боем, краем очередной мрачной бездны… Далее по Пушкину, если не слово в слово, то суть в суть.

Но в тот вечер у Доктора Фауста нашей Джоке было как-то непривычно двойственно, одновременно радостно и грустно, – подобно тому, как чувствуешь себя под слепым дождем, когда прохладные струи и горячие лучи, по всем своим свойствам противоположные, объединяются в том редком согласии, которое зовется полнотой жизни.

Она почти не вслушивалась в мужской разговор, лишь отмечая краешком сознания, что Наумыч – как всегда – точен и изыскан в формулировках, что Сережку его вечный вихрь воображения зашвыривает куда-то в такие дали, где ничья нога не ступала да и вряд ли, за ненадобностью, ступит, а Юрка по-княжески снисходителен и к чрезмерной рассудительности старого, и к избыточной горячности малого…

Впрочем, бог с ними, с Сережкой и Юркой – Троцким и Гвидоном, – она видела их и вчера, а уж сегодня, в субботу, будет видеть до глубокой ночи на тусовке в любимом баре. Да и завтра, в воскресенье, проведет с ними несколько часов среди большой компании однокурсников, пока еще испытывающих потребность раз в месяц видеть лица, к которым привыкли за прошлые пять лет; однокурсников, уже не бесящихся и не орущих, но занятых своими карьерами, заработками, а некоторые – и детьми… Но Бог с ними, и дай Он им все положенное, а вот сегодняшний вечер – это все же только Наумыч, Доктор Фауст… Нет, к черту имена, фамилии и прозвища, лучше сказать, что только этот дух прошлого, который материализовался, покойно расположился в кресле и привычно слился с ним.

И все же странно, очень странно, что Светка полюбила в