Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

окружающей средой не хуже хищника, прикидывающегося травоядным. Году этак в тридцать шестом Павел отплывал из Гавра в Союз, а отец, прикрывая его на всякий случай, следовал за ним до самого отплытия. Павел вспоминал, что, оглянувшись на последней ступеньке высокого трапа лайнера, не смог выделить отца в потрепанном плаще и стареньком беретике в кучке полноватых французов, тоже в потрепанных плащах и стареньких беретах. Все они курили «Голуаз», но тут отец, жадно затянувшись, будто бы произнес: «Счастливого пути!» – ведь огонек его сигареты засветился в полутьме причала чуть ярче, чем огоньки сигарет всех прочих, курящих прижимисто. Всего только раз так глубоко затянулся, но был уверен, что Павел заметит, и тот заметил – вот какого класса это были профессионалы!

Но когда ему вешали на хвост наружку свои же, вешали только потому, что очередной назначенец Игрока решался продемонстрировать истинно чекистскую бдительность, отец свирепел.

…Однажды – это было вскоре после его возвращения из Испании – мы с ним ехали на троллейбусе по улице Горького. Он расспрашивал меня об учебе, – я недавно переехал из Баку в его семью, не хотел мешать матери налаживать жизнь с мужем, которого она обрела наконец после четырнадцати лет строгого одиночества, – как вдруг буркнул, не меняя обычного веселого выражения лица: «Выходим!» Следом за нами выскочили двое, практически наткнулись на него – и он, не таясь, заорал: «Пошли на хер, пристрелю!» Прохожие брызнули в разные стороны, эти двое попятились на проезжую часть, а отец, трясясь от непоказного бешенства, вопил им вслед: «Вы когда таких, как я, пасете, гримируйтесь хотя бы, а то рожи у вас уж больно легавые!»

А в это же самое время на золото, вывезенное им из Испании, вовсю закупалось оборудование для новых авиазаводов… Правда, в это же самое время вызволенного им когда-то из китайского плена маршала Блюхера пытали в Лефортовской тюрьме.

Но продолжу его рассказ.

«Из того, как, цедя одну банальщину за другой, рассуждал Сталин об устранении Льва, – как о том, например, что давно пора вымести в кювет кучу мусора, лежащую на пути у радостно шагающих колонн, ясно следовало: не будет он спать спокойно, пока не уснет навсегда пророк мирового переустройства. Сумел заставить страну проклинать с хрипами ужаса проектировщика, по чьим “чертежам” осуществлялись коллективизация, индустриализация и милитаризация, но при этом обожествлять его, рябого прораба, – это сумел. Но спать спокойно, пока проектировщик жив, не научился.

Да, в библиотеке Сталина именно тома сочинений Льва, а не Ленина или Маркса, были зачитаны до дыр, но многие военачальники, командиры и преподаватели военных академий уничтожались им только потому, что помнили, как труслив и бездарен был он, малозаметный наркомнац и будущий прораб, но как смел и талантлив был Лев.

Вождь вообще был последователен в своей паранойе, но особенно методично он уничтожал всех, кто мог и хотел “что-то такое” помнить, – и его мозги, перенапряженные непосильными для них рассуждениями о чем-то непременно стратегическом и глобальном, так и не смогли усвоить простейшую истину: с памятью бороться бесполезно, память, как вода, найдет щелочку, дырочку, трещинку, в которую проникнет, а время будет множить эти щелочки, дырочки и трещинки с помощью ржавчины или плесени…»

Ох, Светлячок, не выгрузил я, оказывается, за столько лет и половины того, что у меня для тебя скопилось – и вот о чем подумал: литературоведы спорят: писал ли Булгаков свой гениальный роман для Игрока? сумела ли вдова писателя передать Игроку рукопись для прочтения?

Пусть спорят, но, боюсь, самое важное так и не скажут: ничего бы Игрок не понял ни в Иешуа, ни в Пилате, ни тем более в Воланде, зевал бы, читая о них, и разве что подхихикивал бы над тем, как нагая Маргарита громит квартиру литературного критика.

И только в одном месте взъярился бы – прочитав, что рукописи не горят!

Потому именно этой фразой Булгаков сказал Игроку самое главное.

«Зря вы воюете с памятью, – “сказал” ему Михаил Афанасьевич, – зря проливаете на этой войне столько крови. Память неуничтожима, прошлое неистребимо. Конечно, запечатленная на бумаге история будет переписываться будущими победителями еще много раз, но независимо от этого крот исторического процесса, как мудро подметил Гегель, роет медленно, зато хорошо. И вы, согласно этому вырытому, войдете в историю подобно тому, как вошли в нее Генрих Восьмой Тюдор и Иван Грозный Рюрикович, ибо тот, кто проливает много крови, имеет лишь один шанс войти в память человечества пусть хотя бы маньяком, но не выродком, – оставить после себя предвиденье и звонкую мечту.

Вот потому-то преследующий вас в кошмарных снах Лев никогда не будет считаться выродком, хотя устроил чудовищно кровавую революцию и выиграл чудовищно кровавую Гражданскую войну. Но при всем при этом он оставил такое предвиденье и такую мечту.

Вы много раз читали:

“Деревней был мир до нашествия капитала. И вот пришел капитал и опустошил резервуары деревни, эти питомники национального тупоумия, и туго набил человеческим мясом и человеческим мозгом каменные сундуки городов. Через все препятствия он физически сблизил народы земли и на основе их материального общения повел работу их духовной ассимиляции. Он разворошил до дна старые культуры и беспощадно растворил в своем рыночном космополитизме те комбинации косности и лени, которые считались раз навсегда сложившимися национальными характерами…

В начале прошлого века Англия была фабрикой Европы. К концу его Европа стала фабрикой мира. <…> И скоро, может быть, вся Европа отступит перед индустрией Азии, которая… готовится превратить богатую, но дряхлеющую Европу в свою банкирскую контору”[25]

Разве это не предвиденье? Разве с памятью о нем можно бороться? – ведь даже рукописи не горят, а уж этот-то текст Льва вообще растиражирован на всех языках мира!

А вот еще:

“Человек примется наконец всерьез гармонизировать себя самого. <…> Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет – под собственными пальцами – объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки. <…>

Человек станет несравненно сильнее, умнее, тоньше. Его тело – гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее, формы быта приобретут динамическую театральность. Средний человеческий тип поднимется до уровня Аристотеля, Гёте, Маркса. Над этим кряжем будут подниматься новые вершины”[26].

Это ли – не мечта? И с памятью о ней вы боретесь так кроваво?!

Напрасно боретесь, зря! Рукописи не горят, память неуничтожима, прошлое неистребимо, “крот Истории роет медленно, но он роет хорошо”!»

Вот что Михаил Афанасьевич Булгаков прошептал бы на ухо вождю сразу после того, как тот прочитал бы, что рукописи не горят!

Глава