Доктор - Андрей Юрьевич Убогий

Но тут оба заметили на спине куртки большую оплавленную дыру, тут же бросили спорную эту находку и как ни в чем не бывало продолжили рыться в отбросах.

– Вот этого я не люблю, – бормотал Николай. – Здесь же столько добра – зачем еще ссориться, драться? Вот дикие люди…

На взгорке у перелеска высилось бетонное кольцо, до половины вросшее в мусор. Торцы его были закрыты досками и жестяными листами – так, что получалось подобие чума с округлой бетонною крышей.

– Демьян, а Демьян! Мы к тебе! – закричал Николай, остановившийся на почтительном расстоянии.

Минут пять из укрытия не доносилось ни звука. Потом мы услышали кашель, кряхтенье. Заколыхалась цветная дерюжка, прикрывавшая вход, из-под нее показалась седая взлохмаченная голова.

– А, это ты, Николай… Чего надо? – прохрипел краснолицый с седой бородою старик.

– Да я, Демьян, это… Привел показать тебе нового человека. Хороший мужик: вчерась Федьке челюсть на место поставил.

Старик на четвереньках вылез из-под дерюжки и встал на кривые короткие ноги. Что-то звериное, львиное было в лохматой его голове и коренастом ссутуленном теле. Но взгляд поражал своей молодою и яркою силой. Казалось, он прожигал все насквозь – проникая в сокрытую суть, в сердцевину вещей и явлений. «Прямо ветхозаветный пророк!» – подумал я, с уважением глядя на старца.

– Так ты, стало быть, доктор? – прохрипел он, грозно хмуря седые кустистые брови.

– Да, доктор.

– Так-так… – Демьян смотрел мне прямо в глаза. – И теперь хочешь жить здесь?

– Нет, не жить. – Я сделал паузу, во время которой старик продолжал сверлить меня взглядом. – Доживать…

Он задумался, что-то решая – а потом важно кивнул:

– Хорошо, доживай…

Вытер лоб рукавом – похоже, короткая наша беседа далась ему трудно – и добавил уже совсем другим тоном, по-свойски:

– Мы тут все – доживаем…

Церемония представления кончилась тем, что Демьян, хлопнув меня по плечу, спросил:

– Звать-то тебя, доктор, как?

– Григорием.

– А по батюшке?

– Александрович.

Старик закивал головой: он словно заранее знал мое имя и теперь был доволен, что я сказал правду. Вдруг что-то лукавое промелькнуло в его глазах, и он предложил:

– А хочешь, Лександрыч, я тебе своего льва покажу?

XXXI

– Льва? – переспросил я, решив ничему уже не удивляться. – Конечно, хочу.

И мы с ним пошли смотреть льва. Я поначалу подумал: а вдруг здесь и впрямь живет лев? Убежал, например, из зоопарка да и прижился здесь, у хороших людей.

Но все оказалось не так. Войдя за Демьяном в чахлый осинник, примыкающий к свалке, я увидел несколько куч окаменевшего строительного раствора, местами уже покрытого прозеленью мха. Одна из куч была больше других: к ней-то и направлялся старик. Я заметил, как он волновался: лицо раскраснелось, и он нервно потирал руки.

– Вот отсюдова надо глядеть, – развернул он меня к зеленеющей глыбе раствора.

Я глянул – и замер: передо мной лежал лев! Он с тоской глядел вдаль – где сквозь мелкую зелень осинника пробивалось слепящее солнце. Его морда и грива были вырублены грубым, но смелым резцом. Но всего поразительней получились глаза и надбровья – получился тоскующий взгляд постаревшего зверя.

– Кто это сделал? – вырвалось у меня. – Ведь это шедевр: ему место в музее!

– Кто сделал, кто сделал… – забормотал польщенный Демьян. – Я и сделал: кому же еще?

– Как? То есть чем? – мое изумление становилось все больше.

– Чем, чем… Ну не хреном же, ясное дело, – ухмыльнулся старик. – Инструмент у меня кой-какой все же есть. Во, гляди…

Откуда-то из-под древесных корней он вытащил молоток и зубило.

– Ты пощупай, Лександрыч, какая заточка! А сталь какова? – совал он мне в руки зубило, гордясь им едва ли не больше, чем львом.

Но я не мог отвести глаз от скульптуры. У льва хорошо обозначены были лишь морда, передние лапы и холка; ближе к крупу спина постепенно переходила в бесформенно-серую глыбу раствора – так что и хвост, и поджатые задние лапы можно было лишь угадать.

– Ты скульптор? – спросил я Демьяна.

– Я такой же скульптор, как ты губернатор, – он рассмеялся. – Правда, работал когда-то на скульптурной фабрике разнорабочим: но мы там больше надгробьями занимались.

– А откуда ж тогда это все? – показал я на льва.

– А я знаю, откуда? – развел старик руки. – Иду как-то, вижу: свалили тут кучу раствора. И вроде она не такая, как все: те словно просто насрали – а внутри этой будто кто-то сидит. Не поверишь: две ночи не спал! Потом стал мне сниться вот этот зверюга. Нет, думаю, надо с ним что-то делать – иначе не будет покоя…

Демьян рассказывал это с таким озадаченным видом, словно сам не верил тому, что с ним приключилось.

– И вот, значит, взял я зубило и начал с этого зверя все лишнее стесывать…

– А как же ты знал: где стесать, где оставить?

– Ну как, как… Бывало, приставишь зубило, постукаешь: вроде бы здесь ничего, отколупывать можно. А бывает, в ином месте стукнешь – так прямо сердце болеть начинает, как будто удар по живому приходится… Ну, в этом месте и трогать не будешь. Так вот и колупался – два года тесал!

С изумлением я смотрел на Демьяна. Как, откуда в оборванном свалочном нищем пробился могучий талант? Ведь если бы жизнь и судьба старика повернулись иначе – возможно, мы знали бы нового Микеланджело или Родена…

А старик, увидев во мне благодарного зрителя, решил поделиться со мною и планами.

– Ты знаешь, Лександрыч, чего я хочу? – сказал он, понизив голос до хриплого шепота. – Я хочу сделать танковый бой!

– Как это?

– А вот так! – Демьян был доволен моим изумлением. – Я ж в сорок третьем году был на Курской дуге. Так мне с той поры и мерещатся танки. Только, знаешь, засну – они и ползут на меня. Как, скажи, звери какие…

– А ты?

– А я, стал-быть, с ними сражаюсь. Только в руках у меня не моя бронебойка, а почему-то копье. Ну я и тычу в них, гадов, пока не проснусь.

– Как же ты хочешь