Доктор - Андрей Юрьевич Убогий

Федор, то Николай, то Рыжая или Тамара. Эти четверо как бы взяли надо мной шефство – в благодарность за то, что я им оказывал кое-какую медицинскую помощь. То перевяжешь кому-нибудь рану, то вскроешь нарыв, то полечишь расстройство желудка. Можно сказать, что мои отношения с аборигенами свалки строились так же, как и с теми, среди кого я жил прежде: я помогал заболевшим – а меня за это кормили.

Утренний костерок горел ярко и весело, и вода закипала быстро. Я отливал половину в глубокую оловянную миску, чтобы запарить там хлебные корки или китайскую «быструю» вермишель, а в оставшийся кипяток бросал листья мяты, смородины и малины. Чай получался душистым и вкусным. В хлебную «тюрю» я крошил зелень – сныть, крапиву, листья подорожника или лопуха – так что завтрак был сытным. Да и много ли мне было нужно? Двигался я тогда мало, спал много – так что завтрака да немудреного ужина мне хватало вполне.

Возможно, что укреплению сил помогали и ежедневные ванны. Неподалеку от свалки был пруд, такой илистый, мелкий и грязный, что купаться в нем брезговали даже мальчишки из ближней деревни. Но мне как раз нравилось полежать в теплом иле и понежиться в буровато-зеленой воде.

Жара стояла такая, что пруд с каждым днем отступал, оставляя сырую полоску чернеющей грязи, к которой слетались в огромных количествах бабочки-голубянки. Зато кисель остающейся мутной воды с каждым днем становился теплее и гуще. Я медленно, утопая почти до колен в вязком иле, брел к середине пруда. Донный газ, поднимаясь из ила, щекотал мне пах и живот. Какая-то, чувствовал, живность – пиявки или, может быть, караси? – дружелюбно кишела вокруг моих ног. Позади, по зеленой воде, расплывался клубящийся след взбаламученной мути: казалось, я вывернул пруд наизнанку.

Когда же, зайдя выше пояса, я ложился в зеленый кисель, то даже волна не могла приподняться из вязкой тяжелой воды. Я не то чтобы плыл, а, скорей, полз сквозь густое и теплое месиво, словно муха, попавшая в мед.

Часами я нежился в этой ласковой смеси из ила, воды, карасей, инфузорий и водяных красных блох. Солнце плавилось в сером полуденном небе, знойный воздух гудел от жужжания мух и мычанья коров, забредающих в воду по самые ноздри – а я, как утопленник, неподвижно лежал на поверхности пруда. Пьяный пастух, помню, даже швырнул в меня камушком, чтобы проверить, не мертвый ли я? Я поднял голову, погрозил кулаком и увидел, как крестится изумленный пастух.

Когда же я выбирался на берег, то ложился поближе к воде, прямо в ил. Под голову, вместо подушки, подсовывал автомобильную покрышку – их валялось здесь множество – и загорал. Голый, грязный, размякший на жарком полуденном солнце, я казался себе каким-нибудь ящером или тритоном. Словно я скользил вспять по природной, Ламарком описанной лестнице: той, где наверху стоят люди и ангелы, а внизу копошатся членистоногие и кольчецы…

Удивительно, но с тех пор, как я поселился на свалке, даже Ольга почти перестала мне сниться и являться в воспоминаниях. Видимо, и от этой беды и обузы мне удалось наконец-то освободиться. Сама ли громадная свалка, ее грандиозные виды, напоминавшие иллюстрации к Апокалипсису, странным образом исцеляли меня – или, может быть, мне помогали грязевые ванны? Не знаю. Но я перестал терять в весе, стал лучше спать, ел с аппетитом – и бывали минуты, когда я себя ощущал совершенно здоровым.

Как же все-таки странно устроена жизнь! Опустившись на самое дно, превратившись не просто в обитателя свалки, но лежа нагим в жирной илистой жиже, я себя чувствовал много спокойней, уверенней и беззаботней, чем, скажем, тогда, когда в день театральной премьеры, одетый в отличный костюм, беседовал в фойе театра с мэром нашего города (я оперировал его дочь), а потом пил коньяк с главным режиссером. Я даже порой начинал хохотать – во весь голос, пугая коров и ходивших по берегу черных грачей, – когда представлял себе лица прежних знакомых, которые вдруг увидали б, во что превратился доктор Днепров!

Я теперь был свободен не только от прошлого и от будущего – его у меня просто-напросто не было – но был свободен и от себя самого. Солнце, зависшее в знойном зените, выпекало какого-то нового, миру еще незнакомого человека. Обмазанный глиной, словно некий Адам лежал на берегу, я вспоминал, что само слово «Аг-дам» как раз и означало, на языке древних шумеров, человека из глины…

Коровы порою переступали через меня и с сопением нюхали мое распростертое тело. В их взглядах я встречал ту же самую сонную невозмутимость, что наполняла мою разомлевшую душу. Теперь мы с коровами видели мир одинаковым взглядом: отрешенно-пустым и согласным со всем, что вершится вокруг, – взглядом, который был полон уже не земным, но каким-то нездешним покоем…

XXXIV

По вечерам у костра собиралась вся наша компания. Николай, Федор, Тамара и Рыжая, чей живот рос на глазах, – все садились в кружок, ожидая, пока испечется картошка. Если просили спеть песню, то Рыжая, никогда не ломаясь, – она, похоже, во всем была безотказная баба – тут же затягивала «Лучинушку» или «Рябину». В ее положении петь было непросто, но она все-таки, хоть и с одышкой, пела.

– Я, Лександрыч, без песен как неживая, – объясняла она, когда я уговаривал Рыжую не увлекаться вокалом. – А ребеночку, думаю, даже полезно: пусть послушает мать, пока есть возможность.

И она, улыбаясь, гладила свой выпиравший живот.

– Давно поешь?

– С детства: у бабки училась. Потом, когда на заводе работала, в заводском хоре солисткой была. Тогда нас, артистов, любили: и премии нам, и путевки, и всякие грамоты – что ты! А уж когда наш хор областной конкурс выиграл – так директор завода меня обнимал-целовал прям на сцене. Для Любаши, кричал, ничего мне не жалко: проси, чего хошь!

И Рыжая грустно смеялась.

– Ну, вот… А как завод остановился, так никому наши песни оказались и не нужны. С покойницей-матушкой только, бывало, и пели: вечерами, на кухне, под рюмку наливки…

– Что завод?! – вдруг вскакивал Николай. – Тут, понимаешь, страна – псу под хвост, весь наш любимый Советский Союз!

– Что, жалко? – с ехидцей спрашивала Тамара.

– А то! Вы, бабы, народ бестолковый, вам все едино, а мне – ох, как мне за державу обидно! Я ж ее, понимаешь, от края до края объездил, и