Доктор - Андрей Юрьевич Убогий

– Ну как… – почесал Демьян свой лохматый затылок. – Как-нибудь, с Божьей помощью.

И он, подседая на кривоватых ногах, начал переходить от одной кучи раствора к другой.

– Ну вот примерно отсюда, – пробормотал он, прищурясь, – вижу три танка… Конечно, еще подработать их надо, сбить лишнее – а так, очень даже похоже.

– А стволы? – спросил я.

– Ну, стволы – это просто! – махнул рукой старец. – Я уже отложил три трубы, толщиной как раз с танковый ствол. В башню вбил – и готово.

– А как же ты будешь воина делать? Ну, Георгия Победоносца?

– Кого-кого? А, Георгия… – тут же понял старик. – С ним, конечно, сложнее…

Он задумался и замолчал.

– Я знаешь, что думаю? – сказал он наконец. – Я, Лександрыч, знакомым шоферам задание дам: пускай они блок бетонный сюда притаранят. Поставлю его здесь стоймя – да и буду себе потихоньку солдата вытесывать.

– Бетон твердый – это тебе не раствор. Долго работать придется.

– Думаешь, жизни не хватит? – Демьян посмотрел неожиданно хитро. – Ничего, Бог добавит годочек-другой. А? Как ты думаешь?

Я засмеялся:

– Конечно, добавит!

XXXII

Раз я решил оставаться на свалке – надо было строить укрытие от непогоды.

Место я выбрал в осиннике, где лежал лев Демьяна. Здесь деревья давали хоть какую-то тень, и отсюда почти не было слышно назойливых шумов шоссе. «Да и старик живет неподалеку, – подумал я о Демьяне. – В хорошей, можно сказать, поселяюсь компании».

Одна из осин на краю перелеска упала: ее ствол косо лег над землей, опираясь о нижние сучья. «Вот и балка для шалаша», – сообразил я и пошел ломать ветки.

Шалашей я не строил лет сорок; но удивительно, как все детское воскресало во мне. Как будто и не было целой прожитой жизни меж мною теперешним и десятилетним. Все было прежним, из детства: сырой запах ободранной свежей коры, что тянется скользкой полоской за каждой обломанной веткой, и мошки-козявки, которые сыплются сверху за шиворот и щекочут вспотевшую спину… Прежним было и то вдруг ожившее чувство детского счастья, с каким подносил к шалашу ворох веток, бросал их на землю – и в этот момент по лицу неизменно блуждала улыбка.

Чему я улыбался? Тогда-то, ребенком, понятно: передо мною лежала почти бесконечная жизнь, были живы родители, мир был ласков ко мне, и шалаш, на глазах выраставший из веток, как бы мне обещал: впереди будет только хорошее. Но теперь, когда все было кончено, когда жизнь так жестоко со мной обошлась, чему же теперь я был так бессмысленно рад?

Шалаш на глазах становился пышнее и выше. Две охапки березовых веток я постелил внутрь, притоптал их коленями и локтями, а когда снова вылез наружу, то с гордостью обошел свой новый дом. «Отличный шалаш! – думал я. – В таком и от ливня можно укрыться».

Помню, как я, отдыхая, сел на трухлявый поваленный ствол, отодрал бурый лоскут коры и долго смотрел на узор из ходов короедов. Он был затейливым, напоминавшим арабскую вязь. «Что здесь записано? – думал я. – Может, в этих-то вот письменах и содержится самое важное – а я не могу прочитать ни единого слова…»

Даже в эту минуту, когда я сижу над страницей тетради, а печь монастырской котельной гудит у меня за спиной, мне кажется: раз я не смог прочитать то послание на трухлявом стволе, то и эти записки, что я целый месяц строчу, наклонясь у огарка свечи, их тоже никто не сумеет прочесть. С одной стороны – что мне за дело? Но с другой – все же жаль, что история доктора, ставшего нищим бродягой, так и останется неизвестной…

Когда я улегся на слой увядающих веток – мне показалось, что я никогда не умру. Я так затаился-притих под покровом листвы, и такие густые, дремотные сумерки окружали меня, что думалось: смерть просто-напросто не сумеет меня отыскать в этом детском, укромном моем шалаше.

Наверху басовито и глухо, раскатисто загрохотало. Ветер рванул по древесным верхам, и сильнее запахло увядшей листвой. Сумерки похолодали. «Сейчас будет дождь, – догадался я, – вот и проверим, каков получился шалаш». Но рокот грозы раздавался пока что всухую. Небо корчилось от нервических промельков молний. Я словно со стороны видел себя самого, лежащего в скрюченной позе внутри шалаша, – и мне самого себя делалось жалко.

Когда хлынул дождь, кровля осела: будто тяжелая чья-то рука придавила шалаш. Толстый слой листьев защищал хорошо: вода с шумом стекала по скатам, а я лежал, думая: «Нет, великое все-таки дело – иметь крышу над головой…»

Потом, убаюканный шумом дождя, я заснул и спал долго и крепко. Проснулся, когда вечерело. Дождь перестал, но набрякшая влагою кровля роняла тяжелые редкие капли. На четвереньках я вылез наружу.

Низкое солнце краснело сквозь редкий осинник. Я вышел из перелеска на поле. Мусорный слой после ливня парил – и пахучий слоистый туман расстилался по свалке.

– Ну как ты, Лександрыч, живой? – крикнул Демьян, разводивший костер на пригорке.

– Вроде живой.

– Вот и я вроде жив, – засмеялся старик. – Подходи, чаевничать будем.

В чистом небе, напротив красневшего низкого солнца, все отчетливей проступала радуга. Все, что я видел, – Демьян и огонь его костерка, бульдозер, с урчаньем толкающий ворох мусора, две рыжих собаки и люди на гребне дымящейся мусорной кучи – все было вставлено, словно в раму, в полукруг цветной радуги. И я вдруг подумал, что все существует не просто само по себе и само для себя; но все, что мы видим, есть образ и символ чего-то иного: того, что не просто стоит за всем видимым миром, но что составляет его нерушимую, вечную суть…

XXXIII

На свалке жилось хорошо и спокойно.

Просыпался я рано, когда еще лаз шалаша был неразличим в предрассветных потемках и его приходилось нашаривать сонной рукой. Дрова для костра заготавливал с вечера: оставалось вытащить их из-под пленки, перенести на кострище, подсунуть кусок бересты да поднести огонек зажигалки.

Зажигалок, еще вполне годных, среди мусора попадалось немало. Николай, говоривший, что на свалке найти можно все, даже черта с рогами, был прав. Но сам я в мусоре рылся нечасто. И зажигалки, и чай, и какие-нибудь сухари, и крупу мне приносили то