Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

других обстоятельствах его семенящая походка показалась бы забавной. Он мелко перебирает неуклюжими ступнями и, не пытаясь вырваться, слегка упирается. Подался корпусом чуть назад и по-лошадиному отворачивает голову. Которая пока ещё у него на плечах. Лицá, к счастью для Фрица, не видно.

Господин с открытой папкой в руках зачитал приговор. Запястья осуждённого освободили от кандалов, но не затем, чтобы он мог воспользоваться этой свободой. Ему завязали глаза, три человека стали укладывать его на скамью. Он каким-то образом умудрился соскользнуть и упасть. Его подняли и положили снова — голову на тумбу, лицом в выемку. Двое подручных палача натянули верёвки, привязанные к опущенным рукам. Третий держит щиколотки. «Отойди! Отойди!» — говорит себе Фриц, но не может пошевелиться.

В последний момент чья-то пятерня хватает его за плечо и оттаскивает от окна. Выведенный из оцепенения, он отворачивается, зажмуривает глаза и, глотая рвоту (хорошо, что завтрак не был обильным), зажимает пальцами уши. Ему не хочется знать, какой звук возвестит торжество свершившегося правосудия. Будет ли это глухой удар, или всплеск, или и то и другое. Первым, что Фриц услышал, был голос пожилого секретаря:

— Всё, молодой человек, уже всё. Зачем же они прислали вас сегодня? Да ещё и такого… Идёмте, у меня в закутке есть раковина. Освежитесь немного, а потом я налью вам… Знаю, что вы на службе. Но сейчас можно. Даже нужно. Это как лекарство. Давайте-давайте. Вот так, герр криминаль-ассистент, мой мальчик.

В Красной крепости коллега, стараясь подбодрить Фрица, резонно заметил, что после дела Якубовского смертные приговоры выносятся редко и с крайней осмотрительностью. Все смягчающие обстоятельства, как правило, учитываются, все сомнения трактуются в пользу подсудимого. Если бедолаге оттяпали голову, то он почти наверняка и сам был отъявленным душегубом.

Подобные замечания не утешали Фрица. Для него убийство не переставало быть убийством, даже если служило возмездием за десяток других, уже совершённых, и предотвращало десяток новых. Он считал, что есть такое зло, которое нельзя мерить количественно. Это бесчеловечно. Да и просто глупо. Как измерять и сравнивать кучи дерьма. Такой куче не место на улице, независимо от того, насколько она велика. Сделать её ещё отвратительнее можно лишь одним способом — воткнув в неё золочёную табличку с высокопарными словами. Нет ничего более уродливого и противоестественного, чем убийство, замаскированное под акт справедливости. Узаконивать то, что карается законом, — самый чудовищный из тех алогизмов, на которых базируется общественный порядок.

Профессия Фрица, казалось бы, не располагала к особой впечатлительности. В каком только состоянии он не видел трупы мужчин и женщин, стариков и детей! Такая работа, честно говоря, всегда была не совсем по нему, но в тот день он вернулся домой подавленный, как никогда. Родителям, в чьей квартире он тогда ещё жил, не сказал ни слова. Отец непременно процитировал бы Ветхий Завет — Левит, главу 24. Фриц представил себе его усатую физиономию с непроницаемыми выцветшими глазами и решил, что не хочет снова подавлять рвотные позывы.

Тошнота с детства была излюбленной реакцией организма Фрица на многое: на испуг и волнение (даже радостное), на жару и холод, на голод и переедание. После того дня она просочилась даже в ту возвышенную скорбь, которую он испытывал каждый год, слушая «Страсти по Матфею». Эта музыка, созданная лютеранином, всегда трогала католика Фрица куда сильнее, чем слова священников или самого Писания. После увиденного в Плётцензе она стала трогать его ещё глубже, ещё болезненнее. Первые такты — звуки начала конца, за которым должно было последовать новое начало, но прежде… Эти звуки теперь прозвучали для него так, будто чья-то невидимая рука вращала вал, натягивающий его душу. Спиралевидное движение музыкального сюжета усиливало выкручивающую боль: ослабевая только в речитативах (чтобы слушатель мог перевести дух, как узник во время пытки), она достигала почти нестерпимой силы в «Смилуйся…» и «Со слезами опускаемся…». Теперь Фриц острее, чем когда-либо раньше, почувствовал, что те Страсти не утихли. Они продолжаются в страданиях каждого, кто восходит на эшафот. Действительно ли убиваемый совершил тяжкое преступление, не так важно, потому что в религиозном смысле, в отличие от юридического, человек вообще не может быть невинным. Любой христианин оценивает себя исходя из презумпции виновности. Безвинно пострадал только Он, а мы, все мы, заслуживаем то, что нам ниспосылается. Тем не менее лишь очень немногие способны примириться со страданиями — своими и окружающих. Если подняться над миром достаточно высоко, то окажется, что выяснять, кто из людей греховнее, почти так же бессмысленно, как решать, которая из чёрных клякс чернее других. Ощутив связь между двумя казнями, Фриц, конечно же, не возомнил, будто гибель грешника может сравниться с искупительной жертвой Христа, но почувствовал, что пережитое Им было не менее жутко, хотя за девятнадцать веков мы привыкли думать о Его мучениях спокойно или (от силы) с просветлённой торжественной скорбью, совершенно непохожей на те ощущения, которые Фриц испытал, стоя у тюремного окна.

«Господи, сделай так, чтобы смертная казнь как можно скорее была отменена — и в этой стране, и в других странах. А пока, прошу Тебя, не допус-кай приведения в исполнение неоправданно суровых и тем более вовсе несправедливых приговоров. Помоги всем осуждённым и их близким, которые страдают не меньше. — После злосчастного визита в Плётцензе Фриц почти каждый день произносил эти слова, иногда прибавляя: — Ведь это так ужасно, когда дорогой тебе человек обречён, а ты не можешь ему помочь. Или думаешь, что, вероятно, мог бы, но не знаешь, как и где взять силы… Господи, не дай мне изведать такой кошмар». Подобные молитвы, если и умиротворяли Фрица, то очень незначительно. Он продолжал служить системе, отправляющей людей под топор, и чувствовал себя кем-то вроде мясника, который, оставаясь мясником, молится об увеличении числа вегетарианцев и о том, чтобы Господь принял бедных свинок, коровок и овечек на Свои пастбища.

Сон, увиденный Фрицем после того ужасного дня, был, как и следовало ожидать, навеян сценой казни, хотя и не повторял её. Сначала Фриц лежал в большом, грязном и загромождённом какой-то рухлядью номере паршивой гостиницы. Обшарпанная дверь приоткрылась, из линолеумного коридора просочился маслянистый зеленовато-рыжий свет, вошли какие-то люди. Потом Фриц стоял посреди своего двора. Многоглазые крылья дома грязно пожелтели, отрастили кривые барочные фронтоны и ощетинились кронами деревьев, которые торчали из-за крыш, как мётлы или пучки розог. Вдруг какая-то часть Фрица, невидимо отделившись от него, полетела вперёд и вниз.

Он проснулся. Кишки подвело от страха. Страха перед смертью. Перед ней самой. Если раньше Фриц