Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

— Второе чаще всего оказывается результатом первого. Хорошо это или плохо, но женщин, которые хотят «просто» ребёнка, много. Как и тех, которые хотят «просто» мужа. Так было всегда.

— Вот это и удивительно. Особенно если вспомнить, что из себя представляла женская жизнь до относительно недавних пор и сколько она длилась. Все почему-то страшно боялись остаться старыми девами. Но ведь стародевичество в мало-мальски приличной семье — это гарантия того, что ты хотя бы не умрёшь от родильной горячки.

— Спасибо доктору Земмельвайсу, она нам больше не страшна. Во всяком случае, если рожать в больнице …

— Теперь-то да, но ещё лет пятьдесят — семьдесят назад… Казалось бы, сиди себе спокойно, так нет же: выходили за кого попало (лишь бы не «засидеться»), и после первых или вторых родов мужчина был готов жениться повторно. Причём желающие занять вакансию находились быстро. Мне всё это напоминает какую-то картину из жизни насекомых, только там самец погибает после спаривания. Инстинкт, как воля богов, гонит его навстречу смерти. Ну прямо греческая трагедия!

— Вот именно. Прости за высокопарность, но все мы, невзирая на социальный прогресс, остаёмся игрушками в руках Провидения.

— Если мы так себя воспринимаем, тогда зачем же строгать новые игрушки?[2]

Эрни жила в мире, где ей слишком часто становилось кого-нибудь жалко и довольно редко — безоговорочно весело. Поэтому она не ощущала потребности произвести на свет ещё одно беззащитное существо. Ей казалось, что ребёнок — это страшно. И непредсказуемо. Каким он родится? Сумеешь ли ты полюбить его достаточно сильно? И притом не слишком? Поймёшь ли, какая мать ему нужна? Может быть, то, о чём ты долдонишь ему изо дня в день, пройдёт мимо него. А может, одно оброненное тобой слово западёт глубоко и пустит жизнь не в то русло. Из боязни чего-то подобного будешь всё время молчать. Все важные вопросы останутся без ответа. С одной стороны, уверенно рассуждать о смысле жизни и о Боге может только круглый идиот. С другой стороны, ребёнок, который постоянно слышит от родителей: «Не знаю», — не получит утешения и чувства защищённости. И тогда он обратится за этим к чу-жим людям, которые неизвестно как им воспользуются…

— Зачем, зачем? — усмехнулась Ютта. — Сегодня, как и раньше, женщины не потому рожают, что знают «зачем». Природа расставляет нам ловушки. Отрицать этот факт довольно глупо — уж не обижайся.

— Я и не отрицаю. Я просто считаю, что с ловушками природы надо обращаться осторожно. И если уж попадать в них, то лучше пока ты молода. Пока ты ещё не видела старости, не видела смерти. Следовательно, и жизни тоже не видела. Но думаешь, что понимаешь в ней вполне достаточно (ведь ты хорошо училась в школе и прошла конфирмацию). У меня, скорее, наоборот. Я пропустила ту золотую пору, когда обманывать себя и ребёнка бывает относительно легко. Когда можно «дарить жизнь» от чистого сердца, поскольку ты ещё не знаешь содержимого подарочной коробки. Я уже знаю больше, чем хотелось бы. И вместе с тем понимаю, что этих знаний слишком мало. Ну или я попросту неправильная женщина.

Ютта ответила не сразу. То, что в этом разго-воре она предпочитала задавать наводящие вопросы и делать общие замечания, а не раскрывать себя, объяснялось не только журналистской привычкой. Просто она сама понимала не больше, чем Эрни. Может, даже ещё меньше. Но это уже почти перестало пугать её. С некоторых пор она жила как живётся, смирившись с тем, что по-другому не выходит.

— В ловушки природы попадают не только женщины, — сказала она после паузы. — У того же Кестнера есть стихотворение, где он обращается к своему будущему ребёнку… Да даже здесь, в «Хоре фройляйн», в финальной строфе, которая тебя задела… Любой поэт всегда в конечном счёте говорит о себе. А Кестнер к тому же ещё и детский писатель…

— Да, и, кажется, хороший. У нас в магазине его книжки разлетаются только так.

— Где же то стихотворение? Сейчас найду… Вот оно: «Письмо к моему сыну». Посмотри.

Эрни прочла. Целых девять четверостиший. Мужчина, от чьего лица они были написаны, достаточно ясно представлял себе, каким должен получиться его ребёнок. Для того чтобы этот мальчик (именно мальчик) обрёл плоть и кровь, кое-чего не хватало. Матери. Будущий отец пока не нашёл женщину, достойную и готовую сыграть эту роль, которая представлялась ему довольно скромной. Он признавал, что мать очень важна, но только «поначалу». Потом первую скрипку якобы играет отец.

Не всё в этих стихах понравилось Эрни. Но некоторые строки перекликались с тем, что чувствовала она сама. Например: «Кто думать начал, ничего не знает. Не нравится ему весь этот цирк», — или: «Не буду говорить тебе, что делать. Лишь покажу, как обстоят дела». Человек, решивший учить своего сына не речами, а молчанием, видел и жестокость войны, и несправедливость мира. Тем не менее ему почему-то очень хотелось иметь ребёнка.

Разговор с Юттой о детях «примагнитил», как это иногда бывало, созвучное событие в жизни Эрни. Точнее, в жизни её ближайшего окружения.

Вернувшись с работы, она застала герра Кернера и его старшего сына сидящими на лестнице, прямо на ступеньках. При появлении квартирантки они прервали тихий разговор и потеснились, пропуская её. Оба были серьёзны и чем-то встревожены. Пожалуй, Эрни ещё никогда не видела их такими. Особенно Вилли. Непривычно бледный, он сидел, скруглив плечи и слегка скосолапив ноги в смешных матерчатых туфлях на толстой резиновой подошве. Когда Эрни, прижав к себе юбку, бочком проходила мимо, он поднял голову и так посмотрел из-под горестно сведённых бровей, будто собирался заплакать.

Через четверть часа старший и средний Кернеры вернулись в квартиру. Эрни видела их из кухни. Положив руку между лопаток сына, Густав вёл его к грозной Мальвине, подобно священнику, который сопровождает осуждённого на казнь, суля ему спасение раскаявшейся души. Сердце бедняги Вилли явно болталось, как говорится, в кармане штанов. Эрни предположила, что из комнаты, где фрау Кернер занималась шитьём, скоро послышатся крики и звуки оплеух. Но нет, стрекотание машинки сменилось подозрительно долгой тишиной. Эрни всерьёз забеспокоилась.

Наконец квартирная хозяйка сама постучала к ней в комнату, села на краешек кровати и, вздохнув, смущённо начала.

— Видите ли, какое дело, фройляйн Эрни… Мы поймём, если вы теперь захотите от нас съехать.

— Было бы очень жаль, ведь мне так хорошо у вас. А что случилось?

— Ох, стыдно сказать, но такого шила в мешке не утаишь. Это шило