Нам нужны новые имена - НоВайолет Булавайо

возвращается с блестящими вилками и ножами, и после мы едим уже как культурные белые люди. Не попадая вилкой в рот, смеемся, а затем отбрасываем приборы и снова едим руками. Мы набиваем и набиваем животы, набиваем до тех пор, пока еле можем дышать.

Я хочу какать, говорит Гадноуз, и мы все выходим с кухни на поиски туалета. Наши животы так раздулись, что готовы лопнуть. Мы передвигаемся как слоны, потому что отяжелели и устали от еды. Туалет мы находим в конце длинного коридора. Там стоит большая белая круглая штуковина, в которой они купаются, а еще есть стеклянный душ, разное мыло, приборы и какие-то вещи. Но мы чуем жуткую вонищу, смотрим в другую сторону и видим там, возле унитаза, коричневые слова «Чорная сила», написанные фекалиями на большом зеркале.

Взаправду

Пение такое далекое, словно доносится, типа, из-под земли, как если бы голоса похоронили и теперь они пытаются выбраться наружу. Мы ждали этого почти весь день, поэтому, услышав, бросаем играть и несемся к большому дереву посреди Хэвенвэя. Мы взбираемся на дерево с удвоенной скоростью и через несколько минут уже сидим на верхушке. Я устраиваюсь поудобнее, найдя хорошую крепкую ветвь и убедившись, что меня надежно скрывает листва.

Смотрите туда, вон они идут, говорит Гадноуз, и мы видим, как скорбящие возникают из-за большого муравейника и двигаются к Хэвенвэю. Они хоронят Борнфри, несмотря на предупреждение, что будет плохо, если их застукают. Мы смотрим на них с дерева, потому что нам на похороны нельзя — детей не пускают на Хэвенвэй. Взрослые не знают, что мы проскальзываем сюда всякий раз, когда хотим посмотреть на похороны, как сейчас, или просто побродить и даже поиграть.

Хэвенвэй — это насыпи из красной земли, много насыпей, в которые будто специально заманивают людей; будто смерть ждет за валуном с большой сумкой бесплатной еды, и люди ломятся к ней, спотыкаясь друг о друга, чтобы успеть первыми, пока не раздали все ништяки. Вот поэтому мертвые все приходят и приходят.

А на красных насыпях лежит всякая всячина в память о покойных: разбитые тарелки, расколотые чашки, дубинки кнобкерри[30], кучки камней, ветви мфафы. Все такое грустное, несуразное и некрасивое. Не понимаю, почему люди не стараются сделать это место приятным — например, покрасить кресты, прополоть траву, посадить цветы, — раз уж мертвые сами не могут. Будь я мертвой, мне этого хотелось бы. Чтобы моя могила была симпатичной, а не отстойной.

Раньше я очень боялась кладбищ, смерти и всего такого, но уже не боюсь. Просто смысла нет бояться, когда живешь так близко к могилам; все равно что языку бояться зубов. Больше всего на Хэвенвэе мне нравятся кресты с именами мертвых. Если мы не смотрим на похороны, то иногда бродим тут и читаем имена на могилах. Я всегда пытаюсь представить, что знала этих людей, и придумываю истории с ними или рассказываю им, что произошло за все то время, что они лежат под землей.

Когда смотришь на имена рядом с датами, понимаешь, что теперь это реально мертвые люди. А если знаешь математику, как я, то можешь подсчитать, кто сколько прожил, и понять, что они умерли молодыми, что жили не дольше мышей. Человек должен жить полную жизнь, доживая до самой старости, как Мать Костей, к примеру. Это Болезнь их убивает. Никто не способен вылечить ее, и она творит что хочет — убивает-убивает-убивает, как псих, который рубит незрелый сахарный тростник.

Первыми появляются гробоносцы, шествующие впереди скорбящих. Они проходят прямо под нашим деревом, неся гроб на плечах, их длинные туфли, кирпичного цвета от пыли, ударяются о землю и поднимаются одновременно — вверх-вниз, влево-вправо, вверх-вниз, влево-вправо, — словно ноги играют на маримбе, спрятанной под красной мозолистой кожей земли.

Так они и идут, шестеро мужчин с каменными лицами и молниями в глазах, без лишних движений — только вверх-вниз, влево-вправо, вверх-вниз, влево-вправо. Хорошо маршируют, поэтому мы переглядываемся и улыбаемся. Гроб Борнфри накрыт флагом с черными, красными, желтыми и зелеными полосами и с белым сердцем спереди. В последнее время мы видели немало таких гробов; это всё люди, ждавшие Перемен, как и Борнфри.

Следом появляется толпа скорбящих. На нашей памяти никогда еще на Хэвенвэе не было столько человек; люди буквально текут рекой, не вмещаясь в узкие дорожки. Многие в черных футболках с белым сердцем посередине или со словом «Перемены». Но эти скорбящие не похожи на тех, что приходят обычно. Эти не плачут, не стенают. Не опускают глаза к земле, не скрещивают руки за спиной. Не сдерживают шаг. Они бегут за гробом. Свистят, вскидывают кулаки. Скандируют имя Борнфри, словно призывают его появиться — где бы он ни был. Эти скорбящие сердиты.

Среди моря тел мы узнаем взрослых из Парадайза. Вон мама, вон МаМойо и даже Мать Костей. Мать-Любовь. Дигнити. Чензира. Сонени. Мужчины. Прихожане церкви Святой Колесницы. Почти все взрослые тут, но они на себя не похожи, они похожи на кости, с которых обглодали мясо.

В дни после голосования и вечеринки в лачуге Матери-Любви Парадайз не спал. Взрослые гудели несколько ночей, взбудораженные ожиданием, не зная, как им усидеть на месте, не зная, как они могут сутулиться в лачугах, не зная, как спать, не зная, как делать хоть что-нибудь, кроме как собираться вокруг костров и говорить о новой жизни, которая их ждет.

Первое, что я сделаю, — это заимею дом, где смогу стоять в полный рост. Ага, реальный дом, подходящий такому мужику, как я.

Я доучусь последний год в университете. Заберу своих детей с этих жутких улиц, знаете, призову назад тех, кто за границу уехал, скажу возвращаться домой. Знаете, соберу снова семью, чтобы по-людски, знаете?

Эх, заживем. Как раньше уже не будет. Придите, перемены, поскорее.

Вот такие разговоры они вели, не спали ночь за ночью и ждали скорейших перемен. Ждали, ждали и ждали. Но ожидание не прекращалось, а перемены не наступали. И тогда пришли те люди за Борнфри. И все, взрослые перестали говорить о переменах. Как будто и не было ничего — ни голосования, ни вечеринки, ни всего остального. Взрослые просто тихо разошлись по своим лачугам — проверить, не отвыкли ли сутулиться. Они не отвыкли; они сутулились лучше, чем ветка с переспелыми гуавами. Теперь все в жизни по-старому, но взрослые стали другими. Когда смотришь на их лица, кажется, словно что-то собрало вещи и ушло.

Мессенджер тоже тут, среди скорбящих, и на