На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

— Половину уже загрузили, — отрапортовал Захар.

— Молодцы, молодцы, — повторила Зинаида Николаевна, — много наловили?

— Много, — ответил Захар, — лишь бы в плашкоут вошла.

— Что не войдет — засолим, — сказала Зинаида Николаевна.

Раньше уже бывало такое, что рыба не помещалась в отсек со льдом, и тогда ее солили в бочках.

Зинаида Николаевна, удовлетворенная ходом погрузки, прошла вдоль берега. Обмахиваясь веточкой от назойливых комаров, ступила на деревянный мосток, надеясь, что там лучше продувает. Женщина, облокотившись на развешенный на перилах еще влажный невод, опустив голову, задумалась.

Она, южанка, выросшая в казацкой семье, была первой певуньей в станице. Высокая, статная, несколько широковата в кости, она выделялась среди сельчанок. Хозяйство у родителей было большое, работала она сызмальства наравне со взрослыми. Приходилось отцу иногда и придерживать ее рвение. «Не рви жилы, дочь, управимся», — говаривал ласково. «А я и не утомилась», — отвечала обычно и впрягалась снова в работу. Хозяйство-то и погубило семью. Слишком рьяно стал защищать хозяин свое добро, когда после войны силой тащили в колхоз. Отец думал, по своей крестьянской наивности, что пронесло его мимо колхоза, что войной заиграно: ведь сколько зерна отдал для Красной армии! Думал, в покое оставили, думал, не доберутся до дальнего хутора — ошибся. Раз наведались активисты, получили отлуп от хозяина, второй — с угрозами да укорами, что не воевал, заявились. Один даже тряс пустым рукавом, пытаясь нажать на совесть. Отец в ответку ногу, изувеченную лошадью еще в Гражданскую, оголил до коленки. В третий раз пришли втроем, и тут хозяин свое попытался защитить, но разговор вышел крутой. С порога наблюдала Зина, как махали руками мужчины у распахнутой калитки, как за грудки ухватились, как тот, что был в военной форме, взялся за наган… Мама, стоявшая рядом, успела словить его руку, да так рванула ненавистную, что вывихнула напрочь. Того, что за грудки хватался, отец к забору прижал крепко. Третьего, совсем какого-то субтильного, в свои тесные объятия заключила подбежавшая Зинаида. Да так прижала его к земле, что тот чуть дух не испустил. Так, связанных, и привез отец на телеге этих активистов прямо к правлению. Хоть и покаялись потом мать с отцом, как говорится, перед народом, но прощения от власти не получили. Осуждены были за участие в «бандитском налете на представителей советской власти» и разосланы по лагерям. Больше не видела живыми своих родителей Зинаида. Только отца мельком удалось повидать, и то уже почившего, не вынесшего тягот лагерной жизни. О судьбе матери она ничего так и не узнала.

Сердце ее истомилось без любви и ласки мужской, истлело раньше срока, обуглилось, но не очерствело. Жизнь, жестокая и безрадостная, не ожесточила ее сердце, но и чрезмерно сентиментальной не сделала, хоть куда тут без нее, без сентиментальности. Заблещут иногда очи при взгляде на детвору и счастливых родителей, утрет глаза рукавом, закурит крепкую папиросу, придавленная осознанием того, что, возможно, никогда ей не вкусить сладости материнства. Уймется когда боль-печаль, отринут тягучие мучительные мысли, сверкнут глаза уже другим блеском и вырвется где-то из нутра: «Эх, жизнь моя — портянка…»

Никого никогда не винила она в том, что жизнь вот так круто огрубила ее существование в этом несправедливом мире. Тяжко отбивалась по ночам от сумрачных воспоминаний, до такой степени терзавших ее, что подушка к утру становилась солено-мокрой. Утром, расчесав скудлатившуюся в метаниях голову, тащилась грубым шагом на работу, к людям, подальше бы от тягучей тоски. С притворным равнодушием не могла вспоминать ту прошлую, проклятую Богом жизнь, а потому никогда не заводила даже разговора о жизни лагерной, жила днем сегодняшним, как могла. Только в забытьи хмельном, бывало, взвоет раненой волчицей свою любимую казачью:

По Дону гуляет,

По Дону гуляет,

По Дону гуляет

Казак молодой.

А дева там плачет,

А там дева плачет,

А там дева плачет

Над быстрой рекой.

Тут горло перехватывало, рвалось из груди натужное: «Ох и горько мне, ох и горько!!! И как мне не плакать!!! Слез горьких не лить?!!»

Зинаида Николаевна подняла повлажневшие глаза от воды, притянувшей взор на какое-то время и погрузившей ее в тягучие воспоминания.

— Ну что там? — спросила она нестрого осипшим от давившего комка голосом.

— Скоро конец, — коротко ответил Захар.

— Ну и добре. Молодцы.

Оглянувшись вокруг, она заметила маленькую девчушку, пытавшуюся надуть шарик, но у нее ничего не получалось: пузырились слюни, смешавшиеся с бело-желтой тесемкой, высунувшейся из ноздри.

— Давай-ка сюда, надую, — сказала Зинаида Николаевна мягким низким голосом, подойдя к девчушке.

Та подняла свои угольки-глазенки, словно решая для себя непосильную задачку: а можно ли доверить этой тетке свое богатство? Что-то убедило ее, что можно, и она протянула заслюнявленный шарик.

— Ня!

Зинаида Николаевна взяла из мокрой ручки шарик, отерла о платье, ничуть не брезгуя, пригубила его, надула, скрутила торчавший резиновый сосок и вручила девочке, пригладив мягкой своей ладонью растрепавшиеся смоляные волосенки. Девчушка, отозвавшись на ласку, прилипла личиком к теткиной ноге. Отвернувшись к реке, чтобы никто не заметил ее слабости, пустила горькую слезу. Зинаида Николаевна выдернула из рукава смятый носовой платочек, промокнула глаза.

Однако это ей только показалось, что никто не заметил. Тэранго, сидевший на борту катера в ожидании очередного ящика с рыбой, наблюдал за Зинаидой, подымливая своей трубкой. Он отвел от Зинаиды взгляд, окунув его в слегка колышущуюся воду. Когда она оглянулась вокруг, то увидела его, сидящего на палубе катера, потупившего голову, погруженного в свою думу, долгую, как и его бесконечный путь.

Расчеты за отгруженную рыбу и привезенный товар произвели быстро. Никаких споров не возникло, как не возникало никогда. Ханты верили Сансану и Зинаиде Николаевне, ну а те уж старались не потерять доверие и всегда обходились по совести.

Отхлебали наваристой ухи, поразбирали, как водилось после ухи, огромные щучьи головы, непременно выкладывая на стол выбранные кости с определенными названиями: «хант в обласе», «глухарь», «хант с топором», «лосиная нога». Тэранго следил за руками Захара и соглашался с ним, мысленно все же проговаривая свое: «ненец с топором», «ненец в обласе».

XX

Надвигался вечер. Солнце, прокатившись над зубчатой хребтиной отдаленного леса, рассыпало напоследок блестки по реке, встревоженной мелкой шершавой рябью. Рябило посередине, где угасающий к ночи ветер еще ощущался своими холодными поддувами. Там, ближе к берегу, затопленные белоствольные березки отражались в темнеющей