На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

Зинаида успокоилась. Она смотрела на этого пожилого человека, удивляясь его простой человеческой мудрости, взятой им из прожитой жизни. Не могла она взять в толк, почему вдруг он решил поучаствовать в ее судьбе. Почему поверил ей, почему не оттолкнуло его это страшное, как ей казалось, позорное прошлое? Все больше и больше проникаясь доверием к Тэранго, почувствовала удивительную теплоту глубоко в груди, какой не чувствовала уже давно, пожалуй, с той поры, как разлучила ее судьба с отцом. Вот так она когда-то слушала слова отца, иногда мудреные, непонятные ей, девушке-подростку, но так грели они ее молодую душу, ободряли в случавшийся миг неуверенности, согревали в минуты грусти. Вспомнила она, как ворвались во двор трое колхозных активистов во главе с председателем, как наставил пистолет на отца тот, в форме, как кричали какие-то непонятные слова…

Она вдруг решила рассказать о своей горемычной жизни Тэранго. Только один человек слышал от нее этот рассказ — ее подруга по лагерю, староверка Настя. До сих пор она помнит, как голосила мама… Как мама налетела, выхватила пистолет, и тот выстрелил в окно, как посыпались осколки стекла, как она, Зинаида, набросилась на третьего… Он оказался совсем слабым, и она без особого труда свалила его на землю, прижав своим уже тогда не легоньким телом.

— Нас судили. Отец попал на ту же стройку, что и я, — на пятьсот третью. На войну не взяли, так на стройку замели с его раненой еще в Гражданскую войну ногой. Только он работал на левом берегу реки, а я на правом. А куда подевалась мама, я и не знаю. Больше я ее не видела, — Зинаида смолкла.

— Так вас с отцом разделяла только река? — спросил Тэранго.

— Да. Только река. Но мы так ни разу не увиделись — не положено. Как мне тогда надоело это «не положено»… Только когда отец умер, мне удалось с ним попрощаться. И то тайно меня перевезли на барже с песком, а потом обратно. А чтобы не обнаружил никто, меня присыпали песком. Я чуть не задохнулась. А вот хоронили его уже без меня. Номер его я запомнила на всю жизнь. И лицо его с впалыми скулами и провалившимися веками так и стоит в глазах. Может, найду могилку…

— Найдешь. Аули поможет, — сказал Тэранго, будто с замужеством уже все решено, будто уже завтра она отправляется в тундру к незнакомому Аули.

Зинаида не возразила: она своим помутневшим от выпитой водки и случившегося разговора сознанием не могла уже отличить надуманное, навеянное воспоминаниями и внезапным предложением Тэранго от реальности. Зинаида выключилась из разговора, стихла, погруженная в свое. Она сидела за столом, уронив низко голову, и рыдала, плечи ее подрагивали. Тэранго тихо, чтобы не потревожить Зинаиду, вышел.

— О чем, дева, плачешь,

О чем, дева, плачешь,

О чем, дева, плачешь,

О чем слезы льешь? —

А как мне не плакать,

А как мне не плакать,

А как мне не плакать,

Слез горьких не лить?

Вот конь спотыкнулся,

Вот конь спотыкнулся,

Вот конь спотыкнулся

И сшибся с моста.

Невеста упала,

Невеста упала,

Невеста упала

В круты берега.

Зычный Зинаидин голос хоть глушился ворчанием дизеля и шелестом воды, но все же долетал до ушей и Сансана, и Тэранго.

— Тяжело ей, — промолвил Сансан, смахивая слезу. — Прямо до слез всегда прошибает, как заведет эту песню. Тяжелая судьба ей досталась…

— Знаю, — ответил тихо Тэранго, — но судьба разной стороной к человеку может повернуться. Все у нее хорошо будет.

— Ты что имеешь в виду, Тэранго? — не понял Сансан.

— А то, что и человек должен своей судьбе в лицо посмотреть, не нужно бояться… Ничего бояться не нужно. Все у нее хорошо будет, — повторил Тэранго и вышел на палубу.

Сансан недоуменно посмотрел ему вслед.

— Чудак человек, — вымолвил тихо.

* * *

Пока Зинаида стелила постель себе и за перегородкой — гостю, она пела уже другую песню, но тихо, задушевно, песню долгую и печальную, как и о несчастной невесте, навевающую ускользающие со временем воспоминания о детстве, о своей маме, о тяжелой женской доле. Потом всплывали страшные картины лагерной жизни… Папкины ладошки вспомнились, теплые и шершавые…

Мучительные воспоминания приходили и во сне, и наяву, невзирая на то, что она так старательно пыталась не возвращаться туда, где царит мрак, туда, где запрещалось жить, но позволялось скотское существование. Песня захлебнулась на печальной ноте, слезы, как обычно в такие минуты, покатились крупными горошинами. Зинаида зарылась в подушку лицом, чтобы никто не мог услышать истошных рыданий. «Ох, горько мне, горько!!!» — взревела она и вцепилась руками в подушку.

Вскоре ее окутал сон, но не легкой невесомой шалью, а тяжелым плотным покрывалом.

Приснилась Настя — круглолицая староверка с большими печальными, выплаканными досуха глазами. Зинаида не раз уже удивлялась тому, что чаще сны приходят не о себе. Привидятся иногда во сне руки мамы: то она вяжет спицами носки, ловко переметывая петли со спицы на спицу, то ее руки месят тесто или достают из печи чугун с варевом, то они гладят ее детскую головку… Лица не видно, только — руки. И лишь ощутится тепло маминых рук, как тут же, враз перевернется сон в другую сторону, и уже видит она мордатого старосту деревни, о котором не раз рассказывала Настя. Вот он орет на стоящего перед образами на коленях бородатого старика… Вот он размахивает поленом и бьет его по голове. Старик падает, течет кровь по земляному полу. Старик старовер приходит в себя, смотрит помутневшим взглядом на обидчика и грозит ему пальцем: «Бог-то наказать тебя может за такое богохульство. Грешно молитву прерывать…» — говорит тихим голосом. «Можот, знашь, как меня твой Бог накажет?» — громко смеется староста. «Разно может наказание придтить. Можно и живота лишиться за такой грех. Бог-то все видит…»

Потом почти въяве видится, как ударяет копытом лошадь пьяного старосту и тот, корчась в судорогах, затихает, вытянув в струну грязные босые ноги. Нашелся свидетель «погроз и проклятий».

И вот два здоровенных детины с кровавыми звездами во лбу, скрутив больного и немощного отца Насти, выволакивают его из избы. Настя, наблюдавшая эту жестокую сцену из скотского хлева, не выдержала надругательства, хватает попавшие под руку вилы. И вот она уже в лагере на нарах…

Тяжелые носилки с песком…