Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Он быстро повернул голову к Юлии и заговорщицки зажмурил левый глаз:

— А матушка-Русь? Ась? Пятеро пролетариев — депутаты Думы! И какой Думы! Царской, буржуазно-помещичьей! И — не лезут в карман за словом! И — побивают господ ученых-говорунов! И — справляются с господами капиталистами! А? Молодая барышня, что скажете? Погодите, то ли еще будет! Однако где же чай? Скоро пожалуют господа депутаты!

В открытую дверь заглянула Елизавета Васильевна.

Крупская легко, невесомо поплыла из комнаты, оглянувшись на Юлию, которая слушала, опустив голову. Ульянов навалился грудью на стол, прижав к себе руки, и проказливо заглянул в опущенное лицо. Заглянул, убрал отечески с ее лба черные до синевы волосы и спросил, как бы мучаясь вопросом:

— Что же нам делать с красотою в случае победы пролетарской революции? А? Библейская барышня!

— Владимир Ильич, — поднялась Юлия, — я пойду помочь Надежде Константиновне.

— Да, да, — рассеянно кивнул Ульянов, — ступайте! Стойте! Отличная мысль! Мы непременно отпразднуем русский новый год, а? Непременно! Всей компанией! Вы умеете плясать?

32

За углом, на Арыаньской помещался незаметный кабачок, называемый все же ресторацией. Ресторацию держал молодой задумчивый еврей пан Янкель. Маленькие чиновники из интеллигентных называли его паном Миом, подобно тому пану Яну, который держал на Флорианьской «Яму» — цитадель краковской богемы. Там представлял свои неприличные штучки знаменитый хохэм Бой-Желеньский. Говорят, он сам из евреев, но из тех евреев, которые порвали с законом и кушают трэйф. А как не кушать трэйф, если имеешь дело с комедиантами?

На Любиже, в Веселом, богемы не было. Там жили железнодорожные кондукторы, служащие небогатых заведений и гандлевцы вроде хозяина ресторации. И еще жили вдовы, сдававшие меблирашки всякому люду — кому на время, кому на ночь, а кому и на час-два, сколько потребует чувство.

Жизнь была дешевой, не то что с той стороны колейки, где — сам Краков, с плантами, с богатыми учтивыми отелями, с парижскими лавками на венский лад, с фиакрами на дутых колесах и с появившимися недавно бензиновыми автомобилями «мерседес-лимузин», на которые ходили смотреть.

Пан Янкель плевал на Краков с высокой Кармелитской брамы. В его заведении не шумели комедианты и не пили в долг. Он удивлялся, как это пап Михалик сводит концы с концами, имея такую ненадежную клиентуру. Наверно, этот хитрый поляк имеет руку, где нужно и где еврею никогда не иметь.

Сегодня пан Янкель суетился, готовясь к вечеру. Дверь была закрыта, но колокольчик то и дело вздрагивал: пан Янкель не был лишен клиентуры.

— Панове, — прижимал он руку к груди, отказывая своим завсегдатаям, — весьма сожалею, Панове… Ресторация закуплена целиком…

— Как?! — удивлялись завсегдатаи. — Пан разорился? Пан продал свое заведение?

— Упаси нас Бог! — ужасался пан Ян. — На сегодняшнюю ночь! Панове, завтра — милости прошу! Завтра я ваш слуга! Как всегда! Как всегда!

Пейсастый лик его тлел испуганной радостью. Ночью в его заведении эти странные люди имеют праздновать своего Сильвестра. Когда молодая дама заказала на вечер ресторацию, пан Янкель смутился и даже ужаснулся:

— Дорогая пани! Общество оказывает бедному еврею небывалую честь! Но я не держу трефного!

Молодая дама смеялась: можно кошерное!

И вот поставлен длинный стол и покрыт длинной скатертью и два длинных блюда с фаршированной щукой уже стоят на столе. Где он взял щуку зимою? А! Где он взял! Взял!

Роман Вацлавович Малиновский был одет в приличный костюм, купленный, несомненно, в краковской Сукеннице на распродаже. Жесткий воротничок подпирал небольшую костистую голову, Малиновский из-за этого вытягивал шею. В левой глазнице господина депутата торчал монокль на черном шнурке.

Ульянов всплеснул руками:

— Бесподобно!

Малиновский с потугою шевельнул бровями, подставив огромную ладонь — монокль не выпадал.

— Черт возьми, — вяло пробормотал он и вынул стекло.

Ульянов нетерпеливо протянул руку:

— Дайте-ка!..

Он ловко вставил монокль, будто делал это постоянно, и, сановно набычившись, оглядел сидящих за столом. Шевельнув бровью, поймал стекло, снова вдел, снова выпустил и, задрав голову, расхохотался:

— Каково?

— Вам не идет монокль, — серьезно сказал Зиновьев.

— Вздор! — возразил Ульянов. — Ну-ка вы примерьте!

Зиновьев покачал головою:

— Оставьте. Мне это неприятно.

— Что значит — неприятно? — по-петушиному возразил Ульянов, — А если нужно будет? Кто знает — а вдруг понадобится носить монокли?

— Зачем? — удивилась Крупская.

— Не знаю! — отрезал Ульянов.

Петровский прилежно пристраивал монокль под бровью — стекло не держалось. Петровский, ощерясь, прижимал его щекою, откинув голову на сторону. Доброе лицо Григория Ивановича свирепо перекосилось.

— Я думаю, — серьезно сказал Зиновьев, — никакой Марков не устоит перед вами.

Ульянов вскочил:

— Не так! Смотрите!

Он отобрал у Петровского монокль и снова стал играть им. Новизна занятия подхлестывала его и увлекала. Он вертел головой, монокль послушно сидел на месте и послушно падал в подставленную ладошку. Ульянов гордо выкатил колесом жилетку, откинул полы сюртучка и, уперев руки фертом, даже крутанулся на каблучках, а крутанувшись, уставился через монокль на Зиновьева:

— Ну-с! Товарищ Григорий! Каково? Нет! Вы — не веселый человек!

Лицо его с торчавшей рыжевласой бороденкой было строгим. Привычное лукавство узеньких глаз разрушилось— стекло не только раздвинуло, но непомерно увеличило левое око, сделав его как бы всевидящим.

— Дайте сюда! — ревниво сказал Зиновьев, взял стекло и привычно вставил его в глаз, не пошевелив бровью.

Ульянов удивленно наклонил голову к плечу и полез большими пальцами за проймы жилетки.

Во все время игры Малиновский покорно стоял, подпертый своим воротничком, и безучастно, как городовой, ждал конца забавы.

— Вам не идет! — категорически зачеркнул Зиновьева шустрым указательным пальцем Ульянов. — Благоволите отдать вещь по принадлежности!

Зиновьев невозмутимо выпустил монокль, небрежно поймал его и протянул Малиновскому.

— Возьмите, милейший…

Малиновский подался негнущимся телом вперед, протянул ковшом руку и, принимая стекло, сказал негромко:

— Покорнейше благодарю.

Ульянов одернул его:

— Роман Вацлавович! Вы — барин! Вы не должны так говорить! И непременно научитесь пользоваться этот штукой! Пускай все эти титулованные бездельники поймут, наконец, что все их напыщенное пустяковое благородство — это блеф!

Господа депутаты, наблюдавшие забаву, с осуждающим почтением встрепенулись: все-таки Старик шутит-шутит, а дело не забывает. Малиновский спрятал монокль в жилетный карманчик и сел к столу.

— Не прячь! — подзадорил Муранов. — Не прячь! Ты — учись…

Юлия находилась между Бадаевым и Кобой. Бадаев был кругл и незлобив лицом. Он следил за игрой, как крупный лысеющий ребенок, следил с интересом, но с понятием, что это — игра для взрослых. Бадаев очень хотел примерить стекло, Юлия это понимала.

Кобу не занимала игра. Коба сидел незаметным школяром из реального училища, оказавшимся на вечеринке гимназистов. Это внезапное сравнение заинтересовало Юлию, и она