Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

говорил с нею о своем безбожнике-учителе. И еще она почувствовала, будто не существует для него, будто ее нет и не было, и даже не может быть.

Это обескуражило Юлию. Она только сейчас поняла, что, находясь возле Кобы в качестве его дамы, она ощущала неосознанное покровительственное удовлетворение от своей роли. Разумеется, смех ее, вызванный тем, что грузин оказался семинаристом, был бестактен, и поделом ей за ее глупую снисходительность, которую она так ненавидела в себе, но с которой так трудно было совладать.

Бадаев снова зудел на гребешке. Мимолетная неловкость за столом исчезла. Муранов тоже взялся за гребешок.

— Танцы! — кричал Ульянов. — Танцы!

Петровский встал и наклонился к Крупской:

— Проше, дрога пани…

Крупская тоже поднялась:

— Окажите честь, пан рыцарь!

Петровский принял даму бережно, на почтительном расстоянии, и так же бережно поворачивал ее под бадаевский зуд. Ульянов закричал:

— Так танцуют церемониальный полонез, а не вальс!

— Нет музыки, — пояснил Петровский, — Надежда Константиновна! Мы спляшем с вами, когда будет музыка, а не Бадаев!

— Чего — музыка? — отнял Бадаев гребешок от губ. — Плясать надо уметь!

Сказал и смутился: Крупская была болезненно бледна.

— Надя, — строго проговорил Ульянов.

— Ах, Володя, — слабо улыбнулась Крупская, — семь бед — один ответ!

— Сядь, Надя… Друзья! Вы не умеете веселиться! Ну-ка, Григорий! Как это делают на еврейской свадьбе?..

— Вот уж я никогда не танцевал на еврейских свадьбах, — удивился Зиновьев, и в удивлении его звучала некоторая обида, — у меня не было для этого времени.

— Напрасно! Лучше бедняков не танцует никто! Дайте музыку! Я покажу, как пляшут бедняки, — заявил Ульянов и вдруг всплеснул руками: — Товарищ Коба!

Несмотря на старые ботинки,

Мы станцуем танец кабардинки!

Покажите им, как это делается!

— Ботинки здесь ни при чем, Владимир Ильич, — спокойно сказал Коба, — музыканты никуда не годятся! С такой музыкой к Богу в рай едут…

Ульянов вскочил:

— Правильно! А нам совершенно необходимо к черту в ад!

— Та-ра-ра-ра, та-рара, та-рарара, та-рарара, — стал прихлопывать в ладоши Шагов.

— Та-рарара, та-рара! — подхватил Бадаев.

— Прошу паньство, — застенчиво сказал хозяин, который возник неожиданно и, не зная к кому обратиться, обратился к Зиновьеву: — Дорт штейт а ид мит а фидл[4]…

Зиновьев возмущенно вспыхнул — он не любил, когда в нем признавали еврея.

— Что он сказал? — звонко спросил Ульянов.

— Откуда я знаю?

Но Ульянов уже увидел в дверях старого пейсатого еврея со скрипкой в желтой сухой руке. Скрипач был скорбен, будто явился на похороны.

— Музыка! — закричал Ульянов. — Музыка!

Скрипач ступил в душное зальце и меланхолично засунул скрипку под бороду.

— Кабардинку, — немедленно потребовал Шагов.

Скрипач тихо прошевелил губами, спрятанными в неухоженной рыжей с седыми клочьями бороде:

— Певем…

Шагов вскочил:

— Та-та, тара-ра, та-ра-ра-ра, та-та, тара-та, тарара-та…

Скрипач безысходно слушал мотив, покачиваясь бородою, лапсердаком, пейсами, и внезапно резанул смычком скрипку. Скрипка взвизгнула по-поросячьи и резаной болью провизжала что-то не то свадебное, не то похоронное, и вдруг сквозь эту боль чужими, неприсущими звуками стала выстраиваться эта самая «тара-та-ра-ра-ра» — странный мотив, воспринятый старым ухом и воспроизведенный старой рукой бродячего скрипача.

— Ну? — с восторгом узнал мотив Ульянов.

Коба отодвинул стул, развел руки и, зло сжав зубы, прошелся припадающей походкой, словно пробуя, крепок ли пол. Места было немного, шагов пять в длину и три шага до стенки.

— Живее! — тихо приказал Коба и стал припрыгивать с пятки на носок. — Еще живее!

Скрипач заиграл живее. Он играл только напетые ему звуки, повторяя их раз за разом.

Гребешки появились у Муранова, у Шагова, Малиновский полез в жилетные карманы, вынул монокль, сунул обратно и достал гребешок. Ульянов так и не садился, удивленно вытянувшись через стол.

— Живее! — торопил Коба. — Асса! Асса! Живее!

Ульянов пробрался между стульев поближе, сколько позволяла тесная ресторация, и стал хлопать в такт, сияя детским любопытством.

Коба носился по крошечному кругу, ударяя себя в грудь и отбрасывая руки, он перебирал ногами, обутыми в тяжелые ботинки, мелко, едва заметно, он одновременно и полз, и летел, не касаясь пола.

— Асса! Асса!

— На заборе мушка сидела и такую песенку пела! — кричал Шагов. — Укусила мушка собачку, за больное место, за хвостик!

Ульянов подмигнул Шагову и продолжал отбивать такт.

— Асса! — неистовствовал Коба. — Асса!

Все уже стояли. Зиновьев, высокомерно молчавший, тоже поднялся и стал снисходительно и несильно касаться ладонью ладони.

— В круг! — закричал Ульянов. — В круг!

И тогда Юлия, которая никогда не танцевала таких диких танцев, этих бурных лезгинок и гопаков, ступила к Кобе и, изумившись тем, что — умеет, заплясала перед ним какую-то непонятную ей самой, радостную пляску, в которой дергались руки, ноги, голова — как будто сами по себе знали, как надо дергаться. Коба с размаху падал на колено, вскакивал, ударял себя в грудь, снова падал и вскакивал, и крик его вонзался в пляску бешеным визгом.

— Асса! Асса!

Пан Янкель с пани Янкелевой стояли в дверях своего заведения.

— Гевалт, — с радостным испугом бормотал пан Янкель, — гевалт… Матка боска…

Старый скрипач высекал из струн неясную чужую музыку, похожую, как все бедняцкие музыки, на фрейлехс.

Юлия металась как в падучей, как во сне, платье ее хлестало по Кобе, она то протягивала Кобе руку, то отдергивала ее, смутно вспоминая, что, кажется, в лезгинках за руки не берутся. Нет, берутся! Коба с какой-то страстной ненавистью в сверкающих желтых глазах схватил ее за пальцы. Рука его была влажной и горячей. Юлия послушно поддалась, и он завертел ее, как в полонезе, визжа свое дикое «асса!».

— В круг! — закричал Ульянов, — В круг!

Злата было шагнула, но Коба неожиданно пресек;

— Назад! Не мешать! Асса! Асса!

И все, кто хотел в круг, остановились, упиваясь его неистовством.

Ульянов не выдержал. Он сунул пальцы в проймы жилета, потом выдернул их, соображая как начать, и вдруг запрыгал на месте, звонко по-детски крича:

Несмотря на старые ботинки,

Мы станцуем танец кабардинки!

Он схватил Юлию за руку, они с Кобой дергали ее друг от друга, и она металась между ними, сжав зубы и не улыбаясь, а гневаясь прекрасным лицом.

Бледное лицо Крупской вдруг порозовело, задрожало странной улыбкой.

— И я хочу! — закричала она, ступая в тесноту пляски.

— Не надо, — неожиданно тихо и трезво сказал Ульянов, и пляска вмиг остановилась.

Коба с Юлией добирались до своих стульев. Все вокруг кричали…

— Тост! Тост! — шумел Шагов. — Господа! Товарищи! Наполните бокалы!

Юлия не слышала. Ощущение, которое она только что испытала,