Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Глупости! — вскочил Ульянов. — Ребяческие глупости!

Крупская посмотрела на него строго, но он ответил удивленным взглядом:

— Ну что я такое сказал?

Крупская положила руку на небольшое плечо Юлии:

— Детка! Владимир Ильич вовсе не хотел вас огорчить…

— Глупости! — фыркнул Ульянов. — Именно хотел! С утра я думал о том, как бы вымазать горчицей эту принцессу на горошине!

— Володя, — укоризненно проговорила Крупская.

Ульянов быстро подошел к Юлии, сунул руки в карманы и резко наклонился, не сгибая спины:

— Позвольте вас спросить, товарищ барышня, на каком основании вы бросаете мне столь неслыханное обвинение!

Он сказал это с преувеличенной серьезностью, грозно сдвинув брови. Юлия улыбнулась.

Ульянов выпрямился и выбросил руку:

— Вот! Полюбуйтесь! Теперь уже надо мной смеются!

И снова, сунув руку в карман, наклонился, не сгибая спины.

— Над старостью смеяться грех! — воскликнул он назидательно.

— Что здесь было? — улыбнулась Крупская.

— Мы этого ни за что не скажем! — заявил Ульянов гордо, по-голубиному выкатив грудь перед Крупской.

— Молчу, — улыбнулась Крупская и, медленно посмотрев на мужа и на Юлию, вышла.

Ульянов отвернулся к окну.

— Что же вы думаете, — тихо сказал он, — мы так и проживем в эмиграции? Мы вернемся. Но — куда? Нам нужны надежные явки, связи, люди, на которых можно опереться…

Он посмотрел на нее с печалью и, не смущаясь печали своей, спросил:

— Как вы можете сомневаться в том, что я вам доверяю? Я вам о-очень доверяю… О-очень, понимаете?

Она опустила глаза. Он усмехнулся и заговорил нарочито бодро:

— На провокатора вы не похожи, увольте! Такие барышни, как вы, не годятся в провокаторы! Идемте-ка пить чай…

Не поднимая головы, она думала, как обманула его с «ремингтоном». Как он поверил ее внезапной выдумке.

«Ремингтон» стоял у нее в комнате на Босацкой, она прилежно училась печатать. Но Ульянов не имел оснований не доверять ей! Она была верна и будет верна. Но не настолько, чтобы не иметь от организации тайны. Организация ведь не все открывает ей! Нельзя не иметь тайны от кого бы то ни было, нельзя! Потому что ложь начинается тогда, когда отвергается право на тайну.

Слезы обиды просохли. Явки, связи, литература — все это она может взять под надежную вывеску «Артур Берг и сыновья, металлические заводы».

37

— А скажите, Юлия, не распорядился ли наследством Артур Берг и сыновья? — спросил Зиновьев.

— Я не знаю, — улыбнулась она.

— Чему вы улыбаетесь? Какое-нибудь правильное содержание он вам назначил?

— Насколько я знаю, у папы нет никаких претендентов на наследство… Не объясните ли вы причину вашего беспокойства?

Зиновьев махнул рукою:

— Претенденты найдутся! Было бы наследство! Появятся внучатые племянники, троюродные дядюшки, седьмая вода на киселе! Вы не знаете природы собственности! Было бы неплохо заранее пресечь притязания этих возможных грабителей! Вы не находите?

— Как же это сделать? — и вовсе развеселилась Юлия.

— Лучший способ — сделать полезное употребление из предрассудков! Вам нужно выйти замуж и получить приданое!

Юлия вспыхнула. Зиновьев говорил серьезно.

— За кого? — резко покраснела она.

— Ну, это вы должны выбирать сами, — отвернулся Зиновьев, — кстати, успокойтесь, от вас никто не требует лирики…

— Я понимаю, — пришла она в себя, — от меня требуется приданое.

— Если хотите — да!

— Ну что же, — совсем спокойно сказала Юлия, — ищите мне жениха!

Зиновьев спохватился, стал объясняться:

— Вы сами знаете, что по диким законам буржуазного общества муж — глава семьи. Он — распорядитель жениных доходов.

Юлия тряхнула головой:

— А если я получу право сама распоряжаться своими доходами?

— Это очень сложно. Это — архисложно… И потом, вы еще молоды, вам потребуется опекун…

Словечко «архи» любил Ульянов…

*

Предложение Зиновьева было настолько деловым, что Юлия даже не ощутила потребности вникнуть в его подробный смысл.

От нее требуется выйти замуж за человека, которого ей подыщут. Папа определит ей приданое, которое и пойдет на нужды организации.

Однако кого ей подыщут?

«Ты такая вкусная, что тебя хочется лизнуть», — говорила Лидия Николаевна, Лидуша. Малиновский хотел ее лизнуть. Он был мерзок, она ткнула в его живот папиным маузером. «Ты что — девица?» — спросил в поезде Малиновский. «Никто от вас не требует лирики», — пояснил Зиновьев. Лизнуть — это лирика. А от нее требовалось только приданое.

Как же она должна поступить? Какое правильное содержание должен назначить ей отец? Юлия удивилась, что совершенно не знает доходов дома «Берг и сыновья». Сколько нужно денег? И кто будет этот человек, которого ей подыщут?

Может быть, Коба? Пляска вспыхивала в ней каким-то неведомым прежде ощущением — горделивым стыдом и сбивающим дыхание томлением. Но почему она подумала о Кобе? Малиновский оберегал ее от Кобы. «Тебе не дадут спать, милая племянница. Хромые быстро бегают, — говорил о Кобе Малиновский, — у него пальцы на ноге срослись в копытце». За что Малиновский так не любит Кобу? Как это — копытце? Коба потребует того, что Зиновьев назвал лирикой. И тогда она увидит копытце.

«Ты такая вкусная, что тебя хочется лизнуть». Лидия Николаевна курила длинные папиросы, сидя в кресле, застланном простыней. Свет, пробивавшийся через зеленый колпак большой керосиновой лампы, зеленил Лидушу — плечи ее, слегка покатые и твердые, светились, вздернутые соски казались металлическими, как два империала. Она накинула ногу на ногу, и колено распирало с тыла икру подрагивающей обнаженной ноги. Она выдувала дым, рассматривая из-под опущенных век тление египетской папироски. «Мы прекрасны, дорогая Юдифь, — учила Лидуша, — нам нечего прятать. Древние прикрывали фиговыми листьями мужчин (брала пепельницу, скинув погасший окурок, ставила бронзу на стол). Они прикрывали глупые атрибуты, предназначенные для нас. Ах, ведь ты этого еще не знаешь!»

Память Юлии мутилась томливой догадкою — она все это видела — на полотнах, в мраморе, в бронзе, но только сейчас остро ощутила бедрами, ногами, низом живота, затвердевшей грудью, что все, что она видела, отстранении— теперь касается ее и касается неотвратимо.

— Господи! — вдруг охватила голову Юлия. — Господи, вразуми!

И кинулась на кровать.

Она рыдала шумно, выплакивая что-то тяжкое, неохватное. Рыдание утомило ее, она вздыхала порывисто, безучастно, из последней силы повернулась на бок и бессмысленно уставилась в след гвоздя на обоях. Юлия вздыхала, трогала пальцем след, бессильно опускала руку — рука мягко падала на покрывало. Она старалась думать об этом следе: зачем здесь понадобился гвоздь? В небольшой, незаметный разрыв синей тисненой бумаги проглядывала штукатурка. Почему она не замечала этого раньше? Но сильнее всего было — Господи, вразуми…

— До панны, — услышала она голос хозяйки за дверью и вскочила: сейчас кто-то войдет. Кто?

— Кто? — спросила