Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

И изумленная кинулась к двери: в дверях стоял Павел Кордин.

— Па-вел! — закричала Юлия и затряслась плачем. — Павел! Боже мой! Па-вел!

Она охватила его, вминаясь в него щекою, ухом. Павел Кордин мягкой ладонью заставлял ее поднять лицо. Она послушно посмотрела в его глаза. Он молча, не отпуская ее затылка, осторожно извлек другой рукою платок и стал утирать ее щеки.

— Ю, — сказал он наконец, — я — здесь…

И наклонил голову набок, к плечу, по-собачьи.

— Павел! — снова вскрикнула она, но уже смеясь. — Па-вел! Ты — здесь!

Хозяйка стояла в дверях, улыбаясь широким добрым лицом.

— Фрау Слонек, — наконец увидела ее Юлия, путая польские и немецкие слова, — дас ист майн Пауль. То ест муй мэнж! Пани Слонек!

— О! — всплеснула пухлыми ручками хозяйка. — Ихь бин зэр глюклихь!

И подкатилась, простодушно привалясь к ним:

— О то добже, о майне киндер! Как это славно, что вы, наконец, здесь, достойный герр Пауль!

Она выкатилась из комнаты, вздев руки и покачивая седым кренделем забавной своей прически.

38

С Любича тянуло сытым солодом. Пивоваренный завод уткнулся длинной трубою в серенькое краковское небо. Коричневатый дым лениво волокся во влажном воздухе.

Там, в России, в империи еще был февраль, а здесь уже начался март, первый весенний месяц. Торговки на площади Двожца продавали горные цикламены — свежие, робкие предвестники лета выглядывали из плетеных кошелок на Божий свет.

Было тепло.

Старый шарманщик в мятой закопанской шляпе с перепелиным перышком крутил ручку, напевая нечистым голосом под хлюпающие звуки:

В тым пшипадку хундоцкем

Згинал Берек пуд Коцкем…

Одноногая шарманка покачивалась от верчения ручки, в лад печальному напеву, вздрагивая от пустого сипения на пропущенных, обломанных звуках.

— Зачем вы уезжаете? — печально сказал Адамский. — Там, в России, холодно… Мне кажется, там всегда холодно…

Юлия томилась нетерпением. Холодно? Пустое! Она купила Павлу и себе пуловеры. Что будет в России, она не думала. Нужно ехать. И — поскорее. Павел Кордин старался гнать от себя видения. Адамский развлекал их вспышками актерского веселья:

— Мы — Мариацкий костел, милая панна Юлианна! Одна колокольня выше, другая — ниже! Павел! Обещай мне подрасти! Когда ты вернешься, мы будем изображать Свентого Стефана или саму Нотр-Дам де Пари!

На светлых глазах Адамского появились веселые слезы:

— Павел! Ты — Чингисхан, татарин! Ты умыкаешь из Кракова совершенство красоты! О, дорогая панна Юлианна! Вы увозите мое сердце! Я не поклонник этого умника Вильяма Шекспира, я слишком длинный для того, чтобы играть его героев. Они все пузатые и коротышки! Но сейчас вы видите перед собою лучшего Ромео, о милая Юлия! Я готов отрубить свои ноги, чтобы вам не приходилось задирать свою прекрасную головку!

— Адамский, вы болтун…

— Еще раз повторите эту истину!

— Охотно. Адамский, вы — болтун.

— Павел! Когда мы выслеживали эту прекрасную даму — я не чувствовал себя соглядатаем! О нет! Мы были поэты!

Пшед кляшторем[6] босых кармелитув

Повстречал я двух израэлитув.

— Повстречал! Русское слово в польской поэме! По-встре-чал! Спот-кал!

А одноногая шарманка хлюпала, сипела, вздрагивала, и старик пел, крутя ручку…

…Берги вели свой род от яростного полковника Берека Иоселовича — лихого наперсника Фаддея Костюшки.

Годовалый прадед Семена Аркадьевича был показан справедливому диктатору Жечи Посполитой. Славный Тадеуш Костюшко благословил его.

Прадед, незаконный сын Берека Иоселовича, Исаак Беркович унаследовал некоторое количество боевого железа и — ни гроша золота. Железо это сделалось впоследствии основой благополучия Бергов.

Исаак Беркович крестил сына своего под рукою цесаревича Константина Павловича, ибо жить и богатеть его сыну предстояло в Российской империи. Было в то время отроку тринадцать лет, как Исмаилу Агарянину. Тем более этот новый Исмаил происходил от новой Агари — жешувской католички — Ядзи, которая бросила ради своего распрекрасного жида родную мать и родного отца. Ядзя была набожна, как полька, и, как полька, страстна в любви и гневе. Жили они без закона, без закона рожден был и их сын.

Это была странная семья — иудей отец, католичка мать и православный сын. Исаак говорил, что сам пан Езус и сама Пречистая Дева — жиды. Ядзя верила ему потому, что любила.

Исаак Беркович богател быстрее, чем одолевал грамоту. Испытывая неудобства в начертании своего, как ему казалось, длинного имени, он подписывал свои бумаги кратко: Берк. Однако писаря, коим все чаще приходилось изображать имя жидовского скоробогатея, придавали этому имени более сносный вид — Берг. Так в российской промышленности и в российских финанеах появились Берги, а не Берки.

Старый Исаак Беркович именовал свое москательное дело «Артур Берк и сыновья», ибо ему нравилось имя Артур, которого не было в святцах, и он не видел причин ограничивать святцами вывеску торгового дома.

Отец Юдифи — Семен Аркадьевич Берг, мать которого (бабка Юдифи) была купчиха первой гильдии из старообрядцев, знал свое происхождение, как смутный анекдот. Он был слишком деловой человек, чтобы придавать происхождению значение чрезмерное.

А поляки пели про Берека Иоселовича, забывая, что был он жид, и не забывая, что дрался он под знаменами Тадеуша Костюшки с ненавистными московитами и ненавистными австрияками и зарублен был венгерскими гусарами венского корпуса.

*

— В том деле собачьем, — пел старый шарманщик, — погиб Берек под Коцком.

Адамский болтал, не слушая его. Ну — пел и пел про Берека. Мало ли нищих о нем поют.

Адамский сам лет пять назад играл молодого шляхтича в пьесе Зенона Парви «1794 год, или Берек Иоселович»…

Носильщики вносили вещи, пассажиры занимали места. Перрон опустел.

Адамский вздел над Юлией и Павлом Кординым руки, как епископ:

— Дети! Благословляю вас!

— Адамский! Вы болтун! Наклонитесь! Я вас поцелую!

Адамский рухнул на колени.

— А ты действительно великий актер, — сказал Павел Кордин, — встань.

Юлия чмокнула Адамского в щеку, Адамский поднялся печально. Он не играл. Он сглотнул и сказал тихо:

— Дети… Счастья… Не убивайте друг друга из-за Плеханова…

39

В Зомбковицах, просматривая паспорта, угрюмый пожилой чиновник спросил Павла Кордина, почему он не возвращается в губернский город, а следует в Петербург. Юлия немедленно вступилась:

— Я полагаю, мой жених может сопровождать меня по маршруту, который мне удобен!

— Сударыня, — вяло сказал чиновник, — ваш жених может сопровождать вас по всем железным дорогам Российской империи. Но в Санкт-Петербурге сейчас двадцать градусов Реомюра. Ваш жених замерзнет.

— Мы позаботились об этом!

— Как вам угодно…

Они ехали из Кракова — молчали. Шутовство Адамского оберегало их от размышления о