Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Павел Кордин понял вмиг — будто ударили в лицо: Берги отделываются! Гнев, стыд, беспомощная обида ввергла Павла Кордина в растерянность. Уйти! Немедленно уйти!

— Павел Михайлович, — сказал Коршунов участливо, — меня Юлия Семеновна попросила. Вчерась к ним заехал, а она ко мне: дай место Павлу Михайловичу… Я думал — вздор ребяческий, а потом прикинул: а ведь дело! Батюшку твоего я знал, инженер мне нужен. Так что вздор — и не вздор… Баба бабой, а видишь как? Еще не известно, что тебе господин советник скажет, ежели ты свататься станешь… А от меня — сватайся за кого хочешь! На ногах стоишь! Господин советник тебя звал к себе?

— Нет…

— Ну и шабаш! На ноги станем, а там и женимся! Эка невидаль!

Коршунов сразу понял, почему старшая барышня так хлопочет, сразу понял, что Павлу Кордину надо предстать перед будущим тестем самостоятельным и независимым, и это как бы душевное понимание придавало благородства его прямой выгоде — свежий молодой инженер будет служить у него, а не у Берга, на чьем заводе вырос. Дружба дружбою, а дело не дремлет.

Коршунов обезоруживал. Павел Кордин даже испытал какую-то странную неосознаваемую благодарность. Женимся! Колеса вагона стучали в висках.

— Можно, я выкурю еще одну папиросу?

— А хоть десять… Ты, как я понимаю, взад-вперед? Это хорошо по молодости. А в остальном — положись на Бога. Умнее Бога только дураки бывают…

Но теперь — тем более — надо на Васильевский! Теперь он служит у Коршунова! Теперь он не зависит от Берга!

Но ехать на Васильевский не пришлось. В «Европейской» посыльный подал ему конверт: «Павел, дорогой мой! Это счастье, что К. был у нас. Я уверена, что все устроится. Теперь мы самостоятельны! Дорогой мой, поезжай, ни о чем не думай. Ты мне очень нужен, понимаешь? Всегда, везде, всюду. Скоро мы увидимся. Ю.».

Слова «самостоятельны», «нужен» и «скоро» были трижды подчеркнуты. Павел Кордин почувствовал, как сердце его оплавляется…

42

Берг постучал в ее комнату и подождал, пока она отопрет дверь.

— Ты запираешься? — спросил он. — Зачем?

— Я полагаю, что могу распоряжаться в своей комнате, — ответила Юлия, стоя в дверях.

— Разумеется, — пожал плечами Берг. — Смешно, что ты запираешься… Прислуга не ворует, жандармов в доме нет… Зачем ты играешь в эту странную унизительную игру? Мне кажется, ты постоянно настраиваешь себя против нас.

Не глядя по сторонам, Берг сел в креслице, стоящее возле белой кафельной печи. Юдифь не садилась.

— Юлия, — тихо сказал Берг, — не нужно большого ума, чтобы разобраться в этой комедии… Тебе ведь приказали вернуться в дом и устроить здесь что-то вроде притона. Люди есть то, что они есть, а не то, что они изображают… Ваш главный революционер, наверно, этого не знает… Я вовсе не запрещаю тебе видеться с кем тебе нужно и принимать визиты… Я просто хочу тебе сказать, что твои визитеры очень смешны. Они все время оглядываются, как будто что-то украли. Но, поскольку я не думаю, что они что-нибудь украли — мне тем более смешно… Они приносят тебе запрещенные листовки, и вы их распространяете. Пусть так. Я читал их… Меня совсем не тревожат ваши безумные идеи… Меня тревожит другое… Как бы тебе сказать…

Берг покраснел и развел руками.

— Как бы тебе сказать… Меня тревожит твое постоянное ожесточение… Впрочем, я не это хотел сказать…

— Что же ты хотел сказать, папа?

Берг посмотрел на нее:

— Я читаю ваши листовки… И ты знаешь, что меня в них смущает?

— То они тебя не тревожат, то смущают… Нелогично!

Берг расплылся в улыбке. Птичка его усов взмахнула крылышками:

— По законам конспирации, насколько я их понимаю, ты должна прежде всего заявить, что не знаешь ни о каких листовках…

Юлия вспыхнула:

— У тебя есть возможность донести на меня.

Он продолжал улыбаться, вглядываясь в ее широко раскрытые глаза, которые она пыталась не отводить.

— Зачем ты лжешь? Зачем? Зачем ты лжешь самой себе, подозревая во мне фискала? С тех пор как ты приняла свое странное вероисповедание, ты стала лгать. Ты солгала, когда порвала с домом, и солгала, когда вернулась. Ты лжешь, ожесточая свое сердце против нас, которых тебе нечего опасаться! Ты ведь знаешь, что тебе нечего опасаться нас? Что это за такое неумное вероисповедание, которое заставляет лгать самим себе?

— Ты этого не поймешь, папа, — дернула плечом Юлия.

— Ну, допустим, этого я не пойму… Пожалуйста, лги, если это — условие вашей религии… Но я тебе скажу, что меня смущает… Меня смущают не ваши безумные идеи, Бог с ними, это все пройдет… Меня смущает то, что ты совершенно не интересуешься делом, которое унаследуешь… Вы требуете равноправия женщин? Чего проще, Юдифь? Ты молода, образованна, умна! Покажи своим примером, что женщина способна управлять производством!.. А ты ведь даже толком не знаешь, что делается на моих, то есть на твоих заводах!

— Я знаю, что там делается! Там делают калек! Там делают рабов! Там выкачивают из человека все силы и швыряют его за ворота!

— Ну, допустим, — вздохнул Берг, — ко мне приходят люди, я делаю из них калек и выбрасываю их за ворота? Это же вздор! Я делаю стальные рельсы, я делаю швеллерное железо для мостов! Или ты не знаешь и этого?!

Он постепенно распалялся и вдруг сник, опустив голову:

— Две недели я жду, как милости, твоих поздравлений… Я шел к тебе, чтоб спросить… Слобода Марьино готова… Меня поздравил министр, меня поздравил губернатор… Меня поздравили в клубе… Об этом событии нашего дома пишут газеты!

— С чем я должна тебя поздравить? — медленно заговорила Юлия. — С новым поводом для эксплуатации?

— Боже мой! — всплеснул руками Берг. — Восемьдесят рабочих семейств будут жить в европейских условиях! Таких поселков не так уж много даже в Европе! Даже в Англии и Германии. Юдифь! И ты утверждаешь, что компания вложила в эти коттеджи огромные средства в целях эксплуатации?!

— Конечно! — оборвала Юлия. — Ты вложил огромные средства, значит, теперь ты захочешь их компенсировать!

— А как же иначе, Юдифь? Это же — промышленность!

— Ты их компенсируешь при помощи новой усиленной эксплуатации своих рабочих! — беспощадно сказала Юлия. — С чем я должна тебя поздравлять? Я не министр и не губернатор!

Берг вскочил:

— Я покажу тебе адрес, который мне поднесли рабочие цеха мартенов! Я сейчас принесу!

Он смотрел на нее жалобными глазами, как ребенок, выпрашивающий прощение без надежды