Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

— Ну-к што ж! — согласился Коршунов. — Золото не стареет! Я, грешный, теперь только понял, зачем его — в тюрьму, Пешкова-то…

Юлия скучала без Коршунова, и всякий раз, когда он появлялся, в ней вспыхивала потребность куражиться, злить его, будто от того она и скучала.

— Ну и зачем же? — спросила Юлия.

Он округлил глаза:

— За нас, голубушка, за купцов! За промышленников и негоциантов-с! Вот зачем!

Это заявление было настолько неожиданным, что Юлия рассмеялась:

— А вы при чем?

— Как это — причем? — обидчиво возразил Коршунов. — Буревестники — кто? Кто в России гордо и свободно реет? А? Над ревущим морем, голубушка моя, над ревущим морем!

— Боже мой! Это вы-то — буревестники?

— Мы-с! — притопнул Коршунов. — Мы-с!

— Сказать бы об этом господину Пешкову! — смеялась Юлия.

Но Коршунов погасил ее смех серьезными глазами:

— И говорить незачем! Нечего напоминать о грехах юности… Он уже получил свое от гагар да от пингвинов.

Теперь она смотрела на него удивленно. Она уже привыкла к его неожиданностям, но всякий раз эти неожиданности застигали ее врасплох.

— Евграф Лукич! Кто же, по-вашему, гагары и пингвины?

— А ты будто не зна-а-аешь, — дразнящим тоном протянул Коршунов, — гагары они и есть гагары! Гагарины! Как сказано? Им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни! Гром ударом их пугает! Кого пугает гром ударов? Государственный совет, — выкинул он короткий перст, — Государственный совет, мать моя! Старцы в регалиях! А пингвины? Ты погляди, это же вицмундиры, фраки, только владимирская лента поперек брюха не описана! Да разве мы ленту не домыслим? Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах! А? Отчего не прятать? Не сегодня-завтра гордый буревестник вытолкает их оттедова! Купец, а по-вашему, по-марксическому — капиталист! Вот он — прямой буревестник!

Юлия даже растерялась:

— Евграф Лукич! Бог с вами! Буревестник — это пролетарий…

— Какой еще пролетарий? — осерчал Коршунов. — Чего им его бояться-то, пролетария вашего? Ему полтинник накинь — он и крылья сложил! Буревестник! А полтинник кто даст? Купец даст! Кто заводы ставит? Купец! Кто дороги тянет? Купец! Сидел бы твой пролетарий с Государственным советом да с министерией без сибирской дороги до сего дня, каб не купец!

— Но строил-то пролетарий! — возмутилась Юлия.

— Я строил! — закричал Коршунов. — Я! Я твоего пролетария делаю! Из мужика его делаю! А мужика у меня — непочатый край, вся Россия! Пожелаем — вся Россия в пролетарии пойдет!

Вся Россия — в пролетарии, это она знала наизусть! Милый Евграф Лукич, он даже не подозревает, что исповедует! Марксистские воззрения прогрессиста — как это смешно. Ульянов непременно всплеснул бы сейчас ладошками, закинул бы назад голову и разразился бы стреляющим высоким хохотом! Капитализм ежечасно, ежеминутно создает армию пролетариев — это уже не философия, это — будничное дело, которым занимается не отвлеченный капитализм, а — вот он — определенный ясный милейший Евграф Лукич Коршунов, буржуа, предприниматель, богач, эксплуататор, неугомонный поставщик своих собственных могильщиков!

Юлия хохотала истерично, охватив голову руками. Коршунов опешил:

— Что ты, мать моя, здорова ли?..

— Ну — пожелайте! — вскрикивала Юлия. — Пожелайте!

— Первым делом — сельтерской выпей, — испуганно пробормотал Коршунов.

Юлия глотнула из поднесенного стакана и сказала, отдышавшись:

— Нам с вами по пути, Евграф Лукич! Только поскорее пожелайте всю Россию — в пролетарии…

И тогда Коршунов, убедившись, что она успокоилась, сказала тихо, даже печально:

— Пожелать-то можно…

— Что же мешает? — подзадорила Юлия.

— Государственный совет! Министерия! Власть! — вдруг закричал Коршунов. — Вот они с нами как!

И схватил себя обеими руками за короткую крепкую шею.

— Значит, — впилась в него взглядом Юлия, — долой самодержавие?

Коршунов посмотрел на нее, как на малое дитя:

— Напугала, матушка… Долой самодержавие! Без царя России не жить… А вот самодержавие — действительно… Каб твои пролетарии не мешались, давно бы мы уже это «долой» спроворили… Сказано — только гордый буревестник! Стало быть — купец!

45

Двадцать восьмого октября тринадцатого года вердиктом присяжных заседателей в Киевском окружном суде был оправдан Бейлис, приказчик кирпичного завода.

Бейлиса арестовали еще в одиннадцатом году, в августе. Дело было так, что весною на Лукьяновне, в пещере, в ста пятидесяти саженях от кирпичного завода, принадлежащего еврейской хирургической больнице, был обнаружен обезображенный сорока пятью ранами труп отрока Андрюши — единственного сыночка Шурки Приходьки-Ющинской. Поначалу власти подумали на саму Шурку и ее сожителя Феодосия Чиркова, взяли их, но потом разобрались, выпустили и прислушались, что говорят люди и что пишут в газетах: убийство-то произошло противу еврейской пасхи!

И в смерти этой был обвинен еврей Бейлис.

Бейлиса заперли в тюрьму, как вдруг, не прошло и месяца, здесь же, в Киеве еврей Богров выстрелил в председателя совета министров Столыпина. Выстрелил в театре на глазах государя. Зачем убил? Кто подослал? И как-то он вошел и вышел спокойно? Разбирались тайно, как и полагается в государственном случае.

Убийцу судили в три счета и поспешно повесили. В газете даже описали, как хотел он перед петлей шепнуть что-то приведенному к виселице казенному раввину. Шепнуть хотел, конечно, по-еврейски. Но не позволили: мало ли чего шепнет…

А дело Бейлиса шло своим путем, как будто кто-то заслонял им темное убийство в оперном театре.

Двадцать пять месяцев шло следствие, и наконец вынесено было обвинение в том, что по предварительному соглашению с другими, не обнаруженными следствием лицами, с обдуманным заранее намереньем, из побуждений религиозного изуверства, для обрядовых целей мещанин местечка Василькова Менахем: Мендель Тевьев Бейлис лишил жизни мальчика Андрея Ющинского тринадцати лет.

Тут все совпадало — и тринадцать лет, в которые Авраам обрезал Агариного сына, и следы каменных ножей, коими обрезание — брис — совершается, и кровь невинных младенцев, потребная для мацы…

Два года дело сие будоражило страну, наполняло газеты, перехлестнуло границу, напомнило о французском Дрейфусе. Даже стали искать название для защитников Бейлиса, подобное дрейфуссарам, бейлиссары, что ли…

Два года день за днем отдаляли Россию от загадочной смерти Петра Аркадьевича Столыпина, не стирая, впрочем, с памяти того, что стрелял в русского преобразователя еврей.

Приехал было сенатор Трусевич расследовать дело об убийстве председателя совета министров, да вдруг, педели через две, отозван был назад в столицу по высочайшему повелению.

Немногие русские люди догадывались: не для того ли раздувают дело приказчика, чтобы подзабылось убийство премьер-министра? Но чем дольше шло следствие, чем больше суетились власти, тем больше и больше русских людей всех сословий, всех состояний понимали: ложь, очередная беда. Разумеется, власть достигла своего: до Столыпина уже мало кому было дело. А было дело