Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Убийство в Сараеве Австро-Венгерского кронпринца Франца Фердинанда, может быть, и сошло бы с рук еще два-три года назад. Кронпринц был стар, в его возрасте государи завершали царствования, а он даже еще и не начинал, терпеливо дожидаясь, пока преставится небывало долголетний Франц Иосиф, занимающий венский престол вот уже шестьдесят шесть лет. Габсбурги еще совсем недавно веселили публику самим своим существованием. Их лоскутная империя держалась Бог весть чем, не было в Европе языка, который не звучал бы там, как дома.

Но то, что было совсем недавно, вдруг стало очень, очень давним. Выстрел в кронпринца прозвучал сигналом к мобилизации армий трех могущественных империй, потому что энергия наполнила чашу до краев.

Но если Австро-Венгрия и Германия насыщали своих подданных презрением к России исподволь, постоянно (ein Russenhass), если в этих странах пренебрежение к косолапому русскому медведю было естественным и стародавним, то российское начальство должно было с ходу, с места в карьер насытить государство ненавистью к проклятому тевтону, к вероломному кайзеру, который вчера еще был почетным шефом русских полков. Разумеется, и царь был почетным шефом полков германских, но немцы снимали с себя шефские вензели безболезненно, как сонных мух щелчком, русские же воины вырывали кайзеровские шефские знаки с охотою и даже рвением.

Немецкое влияние в России было вековым. Царица была немкой, и старшая царица была немкой, и сам царь-государь был немец из рода в род. Так уж сложилось на святой Руси, что правили ею давно уже немцы.

Само собою, семейные связи в Европе были делом стародавним. Все государи были родичами. Но сейчас, в эти ужасные дни, двоюродное братство Вильгельма и Николая и резко вычеркивалось из памяти. Длинноносый кайзер со злодейскими пиковыми усами никак не походил на нацию государя с истинным рязанским носом и русскими до слез бородкой-усиками. Зато другой двоюродный брат — король Великобритании и император Индии его величество Георг Пятый был точный портрет Божией милостью Николая Второго, Императора и Самодержца Всероссийского…

*

Двадцатого июля Анюта, горничная Юлии, сподобилась: видела государя на балконе Зимнего дворца.

— По Невскому ходили толпы — разряженные, веселые, запружали проспект, загораживали дорогу трамваям. Вожатые звонили настойчиво, однако не зло, а все с тем же ликующим пониманием, с которым шумела, кричала, бодрилась толпа.

Какая-то объединительная благость сближала народ с властью. Вчера — было дело — простые люди ломали немецкое посольство против Исаакия. Звенели стекла, катились отбитые мраморные головы, люди горячили себя ревом, свистом, добирались до самого Фридриха фон Пурталеса, вероломного тевтонского посла. Полиция не разгоняла, уговаривала терпеливо, братски, отечески. Да и посол, сказывали, уже ищи-свищи, успел сбежать из Питера.

Митинги заваривались на ходу. Справно одетые люди с. бантами (белый, голубой, красный цвета) вскакивали на что попало — на выступы витрин, на тумбы старинных коновязей, на ящики, вынесенные из лавок, махали руками:

— Смерть вероломному тевтону!

— Победы православному воинству!

Городовые в белых кителях стояли тут же, в толпе, осклабясь, удивленно, радостно вздыхая, иные утирали нечаянную слезу, крестились, когда крестилась толпа.

Какой-то мастеровой обнимал городового братски:

— Васильич! Поверь! Вот он я весь — душою и телом!..

Городовой поддавался объятиям, ворчал умиротворенно:

— Кто старое помянет — глаз вон… Эка, народ-то, а?.. А вы — бунтовали…

— Дьявол путал, Васильич, поверь…

Посредине Невского, от Знаменской и далее шел крестный ход. Шел неторопливо, не шел — двигался, плыл, уверенно, железно. Городовой мягко отстранил мастерового, вытянулся, ладонь к виску. И не было в крестном ходу никакого начальства, а один народ, и выходило, городовые козыряли народу.

Мальчишки кричали, бегали, отдавали честь, подражая городовым. Васильич даже шлепнул одного по загривку — ласково, отечески, — проворчал добродушно:

— Шельмец… К пустой башке руку не прикладывают…

А крестный ход тек, тек, набираясь народу. Впереди — хоругви, лики святых, а меж ними в рамах лики Государя Императора и Наследника Цесаревича. Мальчишки смотрели на портрет сверстника выпученно, страстно: военный морской костюмчик, чистое личико. Иные даже вихры приглаживали, степенясь.

Трамваи и звонить перестали. Публика выходила из них, люди всяких званий пробирались сквозь толпу в толпу же, увеличивая ширину крестного хода.

Тянули не в лад, но со всем сердечным откровением — кто «Боже, Царя храни», кто «Коль славен наш Господь в Сионе и чудно» — разнопенье не мешало, сливаясь в единый народный глас.

Возле нечаянных митингов крестный ход не останавливался, а вбирал в себя малые толпы, увлекая вместе с ораторами вперед к Адмиралтейству. И только городовые оставались на местах, отдавая честь плывущему людскому потоку.

Анюта шла бездумно, держась не ногами, а какой-то неведомой силой, и сила эта сама по себе распоряжалась, велела плакать одними глазами, замирать сердцем и петь слова, которые прежде и не попадались на язык. Но неведомая сила внушала ей эти слова, и она тянула их самозабвенно. Она плыла среди незнакомых людей, разных, всяких, и, не думая ни о чем, чувствовала свою причастность к каждому из этих простых баб, безусых гимназистов, чистых барышень, усатых мастеровых, господ в дорогих костюмах, посадских и мужиков.

Неподалеку от почтамта само по себе, ниоткуда не взявшись, разнеслось по толпе — государь!

Слово это вмиг вернуло понятие. Толпа бросила петь, надышала, затеснилась и, увлекаемая все той же неведомой силой, хлынула сама на себя, сама себя подгоняя, сама себя задерживая, сама себя стискивая до потери дыхания.

Она хлынула, будто заранее знала куда, будто спасаясь сама от себя, от своей смертельной тесноты — направо, в арку Главного штаба.

Там, за аркой, широко, просторно, безлюдно, как-то даже удивительно по нынешней тесноте, разлеглась чистая Дворцовая площадь, обозначенная единым молчаливым столпом с ангелом, перед далекими хоромами Зимнего дворца. И была эта арка как тесная дверь в Небесное царствие, дверь, за которой ждет простор и покой и блаженство всякого, кто протиснется.

Толпа уже не плыла, не пела, она втискивалась в тесную арку и разливалась, разливалась бегом, выхукивая освободившимся дыханием «ура!».

Площадь была непомерна, бесконечна. Толпа лилась и лилась, а площадь разжижала ее, пригашала ее дыхание, ее клики.

Там, за цоколем столпа — еще далеко от глаз, на огороженном выступе между двойных белых колонн — находился плохо различимый небольшой человек — Царь Всея Великия и Малыя и Белыя Руси.

Добегавшие до хором люди стали половиниться — падать на колени. Нагоняющие упирались в спины и подрубленно падали же.

Анюта рухнула возле цоколя и, уже не надеясь разглядеть сквозь слезы небольшого человека, крестилась, широко, вольготно, набирая воздуха открытым ртом…

52

Столыпинский июльский